Владимир Левашов

В безнадежной ситуации обнаружился огромный потенциал. Фотография оказалась реально востребованной обществом. Массовая репортерская практика выдавала визуальный материал, который делал несостоятельными многие стереотипы.

Вместе с возникновением во второй половине 19-го века арт-фотографии вырисовывается и фигура фотохудожника. Иначе говоря, такого фотографа, который занимается своей практикой, ориентируясь на конвенции изобразительного искусства.

Я сочувствую пафосу Олега Климова, но представить, что место нынешних плохих «фотохудожников» займут хорошие «фотографы» — страшно.

Если описание и показ преступления должным образом отцензурированы, то возникает идеально сбалансированный в смысле спроса и предложения, парадоксальный продукт, который можно назвать нормированным изображением нарушенной нормы.

Нет ничего более пустого и пропитанного духом преступления, чем места легитимной казни, поэтому, начиная с первой войны в Персидском заливе, военные кампании подвергаются максимальной санации.

В следующий момент мир катится себе дальше, а картинка остается монументом нашей сиюминутной прострации, фактом отчуждения крошечной частицы нашего существования. Крайне неестественным, если задуматься.

Арт-начальник сразу же сообщил, что фотография Гурского, на самом деле ничего собой не представляя, паразитирует на мифологеме картины. И в качестве паразита важной для общественности мифологемы фотография присваивает культурные смыслы пропорционально известности автора.

Смазанные формы, свидетельствующие о замедленной реакции фотоглаза, как и четкий мгновенный снимок, вырезающий из линии движения единственную точку, равным образом лишены четвертого измерения, а вместе с тем и любого намека на становление сюжета.