Лорем Ипсум

1 октября 1957 в нью-йоркской фотогалерее Limelight открылась персональная выставка Юджина Смита.
Но это не точно. На 1 октября было запланировано её открытие, но в тот день публика выставку не увидела. Вот что писала об этом галеристка Хелен Джи:
===
Однажды вечером, когда мы уже собирались закрываться, в галерею заглянул Джин Смит и предложил зайти с ним в бар. Я пошла, но опасалась повторения его выходки с «самоубийством», в тоже время, я надеялась, что это -- тот самый шанс, которого я ждала. Мы отправились в бар «Шорт-стоп» — заведение вполне подходящее, чтобы прийтись ему по вкусу. К моему облегчению, Смит оказался в отличном настроении. После ухода из журнала Life жизнь Смита изменилась. Разрыв произошел из-за репортажа о Швейцере — задания, которое сам фотограф считал вершиной своей карьеры. Он провел несколько месяцев в Ламбарене, снимая доктора в его лечебном комплексе, а вернувшись в Нью-Йорк (как обычно, с опозданием), заперся в фотолаборатории и вышел оттуда лишь спустя недели, имея на руках сотни отпечатков. (Смит никогда не был доволен результатом, если не работал до полного изнеможения.) Однако редакторам требовалось совсем другое. Вместо того чтобы сосредоточиться на докторе Швейцере (получившем Нобелевскую премию мира годом ранее), Смит потратил столько же времени — или даже больше — на съемку пациентов, местных жителей и животных, движимый стремлением к тому, что он считал «правдой». Он предложил выпустить специальный номер журнала или даже два. Тем временем журнал Look опередил Life, опубликовав материал о Швейцере, и к тому моменту, когда в Life наконец вышел репортаж «Человек милосердия» (в 1954 году, с двадцатью пятью снимками), Смит уже уволился.
Он обрел желанную свободу, но теперь расплачивался за нее. Он лишился не только общенациональной аудитории, но и финансовой стабильности. Грант Гуггенхайма (Смит стал первым фотографом, удостоенным этой награды дважды) едва ли мог обеспечить жену и четверых детей. А теперь появился и пятый ребенок. Марджери Льюис — молодая женщина, с которой у него был роман (о связи знали все, кроме его жены), — родила сына. Она переехала в Филадельфию, спасаясь от пересудов, и как-то умудрялась сама себя обеспечивать.
Разрываясь между работой над материалом о Питтсбурге и поездками к новорожденному сыну, Смит редко бывал в Нью-Йорке. Не зная, когда он снова появится, я первым делом спросила его о выставке, едва мы сели у барной стойки.
— А, да, выставка, — сказал он. — Как насчет октября?
Я согласилась, хотя до октября оставались считанные недели. Я также согласилась на то, чтобы он сам развешивал работы — это было его единственным условием. У Смита была своя теория развески, каким-то образом связанная с музыкой.
— Видишь ли, — говорил он, размахивая руками, словно дирижируя, — каждая фотография берет определенную ноту, а когда размещаешь их группой, они складываются в определенный аккорд. Это подобно сочинению симфонии. Выстраиваешь аллегро, анданте, крещендо — совсем как в партитуре. Музыка то нарастает, то затихает, и люди, проходя по залам выставки, переживают те же эмоциональные всплески, что и при прослушивании Бетховена или Баха.
Это звучало несколько странно, и по мере приближения октября я все больше волновалась. Теперь меня беспокоила не только теория Смита, но и то, приедет ли он вовремя. И приедет ли вообще. Казалось, весь фотографический мир ждал этой выставки — первой крупной персональной экспозиции Смита более чем за десять лет.
Накануне его приезда я демонтировала выставку «Лиричное и точное» (Lyrical and Accurate), предоставленную GEH, и заново покрасила стены галереи. Та выставка не пользовалась популярностью, и я почти физически ощущала вздохи облегчения посетителей, заглядывавших внутрь и видевших, как я упаковываю работы в ящики. Оформлением той экспозиции занимался Майнор Уайт, стремившийся донести до зрителя свой собственный посыл. Обращаясь к творчеству таких разных по стилю и эпохе фотографов, как Питер Генри Эмерсон, Эжен Атже, Альфред Стиглиц, Уолтер Розенблюм и Юджин Смит, он стремился переосмыслить понятия «чистая фотография» и «прямая фотография». Он надеялся вызвать дискуссию, но этого не произошло. Не все разделяли увлечение Майнора всяческими идеями.
Смит меня удивил. Он приехал в полночь — опоздав всего на четыре часа, — и я была рада, что он взял с собой помощников. Следом за ним, неся несколько больших кофров, шли его ассистент Джим Каралес и привлекательная молодая женщина, которую Джим Каралес представил как «Элли, моя новоиспеченная жена». Они планировали работать всю ночь напролет, чтобы у Смита осталось время поспать перед открытием выставки, назначенным на шесть часов вечера.
Я не стала заходить в галерею: прошлый опыт научил меня, что лучший способ избежать проблем, связанных со Смитом, — это держаться от него подальше. Я показала им кухню на случай, если они проголодаются, и ушла. Я предвкушала, как буду нежиться в ванне, читать и заниматься косметическими процедурами, на которые вечно не хватало времени, — ведь это был мой единственный свободный вечер.
Был час ночи; я как раз наносила крем на лицо, когда зазвонил телефон.
— Это я, Джин Смит. У нас возникла заминка. Мы забыли дома важные фотографии. Но не волнуйся, Джим уже едет за ними. А у меня будет время подумать. — До Кротон-он-Хадсона было пятьдесят миль пути.
Я закончила с кремом и взялась за книгу. Через полчаса снова зазвонил телефон.
— Это я, Джин Смит. Ты случайно не держишь дома выпивку? Мне нужно чем-то подкрепиться.
Я предложила принести остатки своего спиртного — немного водки, скотча, рюмку-другую ржаного виски; как раз столько, чтобы поддержать силы, но не напиться. Я наполнила сумку, накинула пальто поверх ночной сорочки и поспешила через дорогу. Смит сидел на полу веранды в окружении фотографий. Пока что он развесил только три.
- Не волнуйтесь, — сказал он, заметив, что я разглядываю пустые стены. — Как только Джим и Элли вернутся, дело пойдет быстрее.
Я вернулась домой, легла в постель и только-только начала засыпать, как зазвонил телефон.
- Это я, Джин Смит. Они вернулись, и мы готовы начать работу. Кстати, где у вас кетчуп?
Я объяснила, где найти кетчуп, горчицу и майонез. И даже соевый соус. Вдруг он им понадобится.
Я все еще ворочалась, когда снова раздался звонок.
- Это я, Джин Смит. Мне нужно немного поспать. У тебя случайно нет раскладушки?
Раскладушка у меня была, но чтобы ее достать, требовалось время. Она хранилась в антресоли в комнате моей дочери, вместе с палаткой и снаряжением для летнего лагеря. Балансируя на стремянке, я сняла палатку и брезент и уже тянулась к раскладушке, когда на пол с грохотом упал топор. Дочь проснулась:
— Мам, что ты делаешь с моим топором?
— Это всё проклятый Джин Смит, — пробормотала я, слишком уставшая для объяснений. Дочь отнеслась к происходящему спокойно; она уже привыкла к странным событиям.
Улица была пустынна — лишь газетчик на площади Шеридан был на месте. Он помахал мне рукой, удивленный тем, что видит меня в шесть утра; я редко выходила из дома раньше полудня. Смит сидел там же, где я его оставила, — на полу галереи. Но теперь фотографий стало гораздо больше: штук двести, а то и больше.
— Где Джим и Элли? — спросила я.
— Ушли, — проворчал Смит. — Наверное, укатили в своё свадебное путешествие.
Три фотографии, ранее повешенные Смитом, были сняты, а на их месте висели пять других. Они были расположены на стене словно ноты в партитуре. Я ожидала симфонию, а это едва ли тянуло на простую мелодию.
Я поставила раскладушку, Смит лег на нее, и не успела я напомнить ему, что открытие назначено на шесть вечера, как он уснул.
В полдень я вернулась проверить, как идут дела, но он все еще храпел на раскладушке. Я загородила вход в галерею стульями, завесила проем шторой и прикрепила объявление: «Выставка Смита переносится на завтра».
— Не слишком ли ты оптимистична? — спросил Дешин, пришедший заранее, чтобы осмотреть экспозицию. — Ты правда думаешь, что Джин закончит к завтрашнему дню?
— Конечно, закончит. По его словам, ему нужна всего лишь еще одна ночь.
Ровно в шесть подоспела толпа. Я разослала вдвое больше приглашений, чем обычно, к тому же о выставке сообщалось в колонке Дешина в «Таймс». Публика выглядела раздраженной или озадаченной, но фотографы ничуть не удивились. Они сдвинули штору и заглянули внутрь. Там, на раскладушке, спал Смит, а по всему полу галереи были разбросаны фотографии, кофейные чашки, пивные банки и недоеденные куски штруделя.

В полночь Смит проснулся.
- Какой сегодня день? — спросил он, потирая глаза.
Стараясь изо всех сил сдержать эмоции, я сказал ему, что сотням людей пришлось отказать и что это будет первый случай, когда выставка в «Лаймлайте» открывается с опозданием.
- Не волнуйся, — сказал он. — Сегодня ночью я закончу. Но мне нужно будет чем-то поддерживать силы.
Затем он вручил мне список необходимого. В первой строке было написано "бензедрин". Спиртное -- не проблема, а вот бензедрин — уже проблема.
- Загляни в аптеку на углу на Таймс-сквер, — посоветовал Смит. — Просто сунь аптекарю пятерку, и он даст тебе пару таблеток.
В ту же ночь в какой-то затрапезной круглосуточной аптеке я провернула свою первую сделку с наркотиками.
- Полагаю, вам это необходимо, мисс, — сказал продавец, — но не возвращайтесь сюда за добавкой.
На следующую ночь я была в другой аптеке. Смит также добавил в свой список снотворное, что еще больше все усложнило.
Два дня спустя он добавил в список крем для бритья, станок и двусторонние лезвия.
Дело продвигалось медленно. Казалось, Смит вечно все делает невпопад. Каждую ночь он развешивал новые фотографии, снимая те, что висели накануне. И каждый вечер собиралась толпа, которой приходилось уходить ни с чем. Но Смиту нравилась роль художника-резидента галереи, и, похоже, он вовсе не собирался уходить.
Жена Смита, Кармен, звонила всю неделю, и всю неделю я объясняла: «Джин работает... Джин спит... Джин почти закончил...»
После шести дней таких разговоров она наконец взорвалась: «У вас там галерея или ночлежка? Скажи Джину, чтобы он немедленно возвращался домой!»
Вдобавок ко всему, я вернулась из своего ставшего обычным похода на Таймс-сквер с пустыми руками.
- Пожалуй, мне пора, — сказал Смит.
- А как же выставка?
- Не волнуйся, — сказал он. — Я вернусь через пару дней и продолжу работу.
Как только он ушел, я сняла со стены пятнадцать отпечатков, которые он развесил, и сделала развеску с нуля. Не стала мудрить и повесила все шестьдесят фотографий в едином строгом ряду. Это не было симфонией. Это было невероятно красивой фотовыставкой.
===