«А под маской было звёздно»
А. Блок
Как выстраивается фотография?
Когда фотография задумывается как хроника – историческая или эмоциональная – она мгновенна, случайна, непосредственна. Фотографический сюжет, некое происшествие полностью раскрыто в ней для зрителя – все составляющие снимка (свет, предметы, настроение) лежат, не таясь, в одной плоскости, как буквы на листе бумаги. Она существует как некая данность, условие – то, во что твоё вмешательство возможно лишь через восприятие, через твоё чуткое отношение – увидел-не увидел.
Если фотография – постановка, замысел, визуальное воплощение того, что живёт, копится внутри тебя, то она многослойна как театральные декорации. Фотография становится пространством: происходящее – некая последовательность предметов, окружения, освещения – требует для своего развития глубины, в которой могли бы существовать начальная и конечная точка сюжета. Но собственно фотография случается между этими точками – как постоянное движение, нарастание ситуации.
Вся разница – в определении времени, в двух состояниях одного и того же слова – случилось и случается. Потому что хроника – это то, что ты поймал, что существовало до тебя. Постановка – это то, что ты соединил, вылепил из своего состояния, вещей, которые ты видишь или хотел бы видеть вокруг себя. Ты заставил обыденное играть другую роль – все персонажи (свет и тень, воздух, цвет, движение) оказались переставлены местами; из их неожиданного соотношения постепенно, действие за действием, начинает выстраиваться сюжет.
Такая фотография всегда в настоящем – как театральная пьеса, которая дышит и совершается на сцене. В другом времени она не может существовать, ей необходимо безграничное сейчас, некая длительность, протяженность, по окончании которой она опять бы начала проигрывать своё действие с самого начала. Видимый сюжет фотографии здесь не имеет значения – даже реминисценции начала века будут жить в настоящем, если они – театр.
Что труднее в работе – эмоциональная хроника или постановка? Первое нужно видеть, второе – осязать – чувствовать материал, из которого собираешься строить, на кончиках пальцев. Здесь требуется безграничное детское любопытство – постоянное желание прорваться сквозь видимую оболочку предмета, разобрать его и из полученных деталей сконструировать необходимое. Большинство работ, присланных со всего мира на конкурс виртуального журнала Photographer – театр, творчество, если это слово брать в буквальном смысле как творение, созидание, расстановка и собирание воедино всех задуманных элементов.
Иногда, как например в работах Анны Чибисовой, идея театральной фотографии выходит за пределы собственно искусства – поиска композиции, героя – и перемещается на используемые при печати материалы – бумагу, растворы. Свои фотографии Анна печатает на акварельной бумаге, покрывая её эмульсией и затем вирирует. Её фотографии («Sabine», «Венеция») – театр одного актёра, монолог, отпущенный с поверхности листа.
Фотография – та же театральная маска. Маска закрывает лицо, но всегда повторяет его контуры. Также и фотография повторяет то, что нас окружает – но каждый раз присваивает нашему окружению новую роль, новую маску. Маска без актёра – предмет, напоминание, возможность; с ним – она полноправный участник действия, источник его игры. Фотография немыслима без натуры, но в то же время – не точная её копия. Она – игра в пределах выбранного тобой настоящего.
В итальянской комедии дель арте было несколько персонажей – Коломбина, Пьеро, Арлекин. У каждого из них в пьесе было своё амплуа, своя маска, от которой они не имели права отступать – Пьеро плакал, Арлекин смеялся – и свой набор средств для воплощения какого-то одного человеческого качества – костюм, слова, жесты, поступки. Жанры, применяемые в фотографии (и в других видах искусства) – натюрморт, пейзаж, портрет – чем-то похожи на такое строгое разбиение ролей. Каждый жанр – не просто внешняя форма, визуальный перечень необходимых элементов (портрет – лицо, натюрморт – вещи, пейзаж – мир, который ты видишь из окна), это характер, роль, которую ты, следуя своему состоянию, приписываешь фотографируемому объекту. Значимым является только то, как ты видишь объект.
Пейзаж – не обязательно городской или загородный вид, это ощущение растворенности, воздуха, свободы, которое можно найти среди вещей на столе, в людской толпе, во всем, что вокруг тебя. Мир один, а ролей, образов, состояний, которые он может сыграть бесконечное множество. Любой объект можно задумать и проиграть во всех возможных жанрах.
Наиболее нестандартны среди конкурсных работ фотографии в портретном жанре. Здесь внешнее сходство отступает на последний план – портрет создается через действие, через окружающие предметы. «Умывающаяся девушка» Андрея Турцевича – сноп брызг, вода, пробивающаяся сквозь пальцы. Евгений Тиняков запечатлел брата в неожиданном ракурсе – сверху и через стекло. Получилась преграда, сознательное отделение зрителя, фотографа от портретируемого – эти два мира существуют параллельно, не соприкасаясь. «Морячок» Антона Павлова – это ускользающий от тебя образ – качание туда-обратно, невозможность сфокусироваться на центральной точке кадра.
В такой театрализованной фотографии каждому действующему лицу точно отмерено и определено количество произносимых им реплик. Это некая формула, тончайшее соотношение планов, предметов, солнечных пятен. Здесь все не случайно – как в пьесе, в которой каждое слово-обращение одного актёра к другому – ступенька в общей веренице повествования.
Пример подобной фотографической формулы – «Натюрморт с рисунком» Игоря Реброва. В нем есть даже дробь – диагональ света, разбивающая определенность (задний план с рядами полок) и случайность – то, что впереди – куртку, наброшенную на спинку стула. В этом делении определенности на случайность, результат которого вычислить невозможно – суть задуманного сюжета.
Но если существуют прошедшее и настоящее, то почему бы не существовать будущему, тому, что случится – некой возможности, которая способна вырасти, например, из экспериментальной фотографии – из таких работ как «Prayer», «Enraged» Анны Чибисовой, «#5», «#4» Ксении Вороновой и даже «Кнопок» Андрея Турцевича. Здесь нужно уметь видеть не только фотографу, но и зрителю, уметь доверять происходящему в кадре. Точного сценария пьесы нет, заранее сформулированных ролей тоже – это импровизация, в которой участвуют все – зритель, фотограф, объект. Здесь нет ограничения в приёмах – авторы используют двойную экспозицию, компьютер, сканируют изображение.
Это, ещё несбывшееся, – может быть самым счастливым из всех возможных жанров. Его ещё нельзя охарактеризовать – оно только начинается. И начинается не так как обычная фотография: с натуры, с объяснимого, знакомого, а наоборот: с маски, тайны, неопределенности. Фотография становится не производным от настоящего, а тем, что его может вылепить, вырастить и переменить.