Анзор Бухарский — имя, которое давно вышло за географические рамки. Родившись в Ташкенте, Анзор уже полвека живет в Бухаре, став ее летописцем, голосом и живой легендой. В его фотографиях нет глянца туристических проспектов, но есть ветхость дворов, жар рынков, соль и хлеб старого города.
Мы встретились, чтобы поговорить о том, как меняется облик Средней Азии, почему фотография лечит социофобию и как нейросети могут быть искусством, если за них думает художник.
О том, как стать Бухарским
— Давай начнем с самого начала. Почему тебя зовут Анзор Бухарский, хотя родился ты в Ташкенте?
— Я родился в Ташкенте в 68-м. Мой папа — футбольный арбитр Анвар Таджиевич Салиджанов. Весь мой род живет в Ташкенте, там же все родственники. Но мы с мамой с 75-го года живем в Бухаре. Мамы уже нет, я продолжаю жить здесь. Я впитал бухарскую воду, бухарскую соль, ем бухарский хлеб, живу под палящим бухарским солнцем. Общаюсь с бухарцами, мыслю как бухарский человек. Так что это не какой-то один момент. Просто я приехал в Бухару, и это стало моей жизнью.
Но Анзор Бухарский — это не тот Анзор, который сюда переехал. Это когда Анзор Салиджанов взял в руки фотоаппарат, начал снимать и понял, что у него что-то получается. Я стал выставлять фотографии в интернете и увидел, что там совершенно другая жизнь: Саша Львовский, Владик Питерский, Самсон Московский – разные ники. Решил громко заявить о себе. Думаю: «Салиджанов — это мудрено для интернета». Взял и упростил. Сначала был Бэдмен, потом подумал: «Надо что-то оставить от имени». Оставил Анзора — и стал Бухарским. Это случилось в 2006 году.
О летописи Бухары: не цель, а внутренняя потребность
— Ты ведешь летопись Бухары уже много лет. Зачем? Что ты в это вкладываешь?
— Я чувствую потребность фотографировать. А так как живу в Бухаре, веду ее летопись. Жил бы в Москве — вел бы московскую, в Париже — парижскую летопись. Это как потребность поесть: я иду к холодильнику, достаю, начинаю есть. Или порисовать: беру карандаш и начинаю рисовать. Желание фотографировать у меня возникает чаще, чем другие. Я выхожу с камерой снимать ту Бухару, которую вижу как житель, а не как турист.
Обычно с камерами ходят по туристическим маршрутам. Я тоже обожаю туристические места: в Москве — Красную площадь, Кремль, в Ташкенте – Оперный театр и Бродвей, в Стамбуле — площадь Таксим. Но когда ты живешь в городе, ты исходил эти маршруты вдоль и поперек. У тебя появляется возможность зайти в закоулки. Летопись складывается естественно. Я не ставлю целью сделать последовательную фотохронику Бухары, это происходит само собой: картинок накопилось много, из них по крупицам можно собрать хроники новейшей бухарской истории — начиная с момента, когда я купил нормальную камеру и до сегодняшнего дня.
Бывает, мне надоедает фотографировать, тогда я начинаю рисовать, хожу попеть в караоке. Потом возвращаюсь к камере – это часть моей повседневной жизни.
— Я была на твоем мастер-классе в Бухаре, и ты все время замечал: «А этого здесь не было» или «Здесь был совсем другой дом». Ты всегда находишь новое даже на старых маршрутах.
— Я много раз говорил и не устану повторять: последние 10–15 лет история меняется быстрее, чем за предыдущие триста. Я не политический обозреватель, не экономист, я художник. Я говорю именно о визуальных образах, обликах городов — даже маленьких населенных пунктов. Они катастрофически изменились за последние 20 лет.
— Можешь привести примеры самых ярких изменений?
— Ну вот, например, минарет в 2010 году и минарет в 2025м — это два разных минарета. Он не стал выше или толще, его не перекрасили в голубой, но он изменился: настроение, внешний вид. Как только стемнеет, он начинает светиться розовым, зеленым, желтым, оранжевым. Вокруг положили плитку, поставили урны, фонари, декорации. Всё это нравится туристам и местным жителям, но не брюзжащим фотографам вроде меня. Нам хочется, чтобы минарет выглядел как 300 лет назад: пыльный, старый, ассоциирующийся с древностью. А его «улучшили» до глянца. Исчезли ослики — буквально за последние два года. У цыган их изъяли и выдали мотороллеры, чтобы они не портили глянцевый вид. Старые автомобили снимают с учета, обсуждают налог на машины старше 30 лет. Мы видим, как меняется не только архитектура, но и то, что заполняет дороги. Люди, их одежда, как они передвигаются. Архитектура становится фоном. Но и она меняется.
Идешь — и видишь, что еще вчера здесь была вымощенная дорожка из столетнего камня, а сегодня ее заменили современной плиткой, поставили скамейку, урну и огромный указатель.
В поисках аутентичности: побег от глянца
— Ты больше склонен искать аутентичные, живые места или ту выглаженную картинку для туристов?
— Даже не то что ищу… В последнее время я именно так и делаю. Люди, которые приезжали на мои мастер-классы несколько раз, просят неизведанные маршруты. Они хватаются за голову: «Что вы сделали с Бухарой?» и просят аутентичных локаций. Я стал открывать Ферганскую долину — но путешествую даже не по городам, потому что города стали похожи друг на друга. Если мне, коренному жителю Узбекистана, завязать глаза и привезти в центр Андижана, Ферганы, Намангана или Карши, я не пойму, где я. Центры городов делают под один проект: одинаковые проспекты, иллюминации, фотозоны. Всё для молодежи. И если не окажешься у старых памятников — города не узнаешь.
— Не только архитектура, но и как одеваются люди…
— Да. В Ташкенте одеваются чуть побогаче и современнее, и всё. Пока не заговоришь, по акценту, не узнаешь. Главные проспекты областных центров делают по одному проекту. Те же заправки, те же кафе, те же фонари, та же подсветка. Поэтому мы уезжаем в сельскую местность, где изменения идут, но не так интенсивно. И находим уникальные локации: деда на ослике, настоящий тандыр — не декорация, как в Хиве, а осыпающийся, действующий тандыр. Бабка разжигает его хворостом, дым коромыслом, дети сопливые без штанов бегают, речка, деревянный мост. Я на коленях умоляю учеников: не пишите название этого места! Клянусь Аллахом, как только вы опубликуете, узбекские власти подумают: «Какой позор, что скажут соседи и туристы?» — и быстренько всё почистят, закроют пластиком.
Так уже было. В 2021 году мы нашли уникальный старый рынок по дороге из Самарканда в Ургут. Я предупредил: не пишите, где это. Они написали. Через два месяца рынок не узнать: всё сровняли, поставили пластиковые павильоны. А было — как в душевном фильме про Среднюю Азию: мастерские, ремесленники, тряпка натянута, дыни прямо на земле, сапожник на перевернутом ящике. Теперь всё под одну гребенку.
— А теперь — приезжайте посмотреть, как всё блестит.
— Жители радуются: наконец-то нам сделали базар. А куда мне возить мастер-классников? Я хочу успеть снять такую красоту. Мы теряем идентичность в погоне за глянцевостью. Такие рынки есть и у соседей, и за границей — везде одинаковые павильоны. Пройдет два года, скажут: «А что это вы в разной одежде?» — наденут всем одинаковые спецовки и бейджики. Я такое видел в Штатах: у всех обязательно бейджик с фотографией. Товар выставлен одинаково. Это рынок, но уже не тот рынок.
Об искусстве, Америке и лечении творчеством
— Ты жил в США, путешествовал. Неужели они тоже стремятся к приглаженной картинке? Или, наоборот, хотят идентичности?
— Я там прожил полтора года, это меньше, чем надо для глубокого вывода. Но наблюдения есть. Я жил в маленьком городке Нейплс, 20 тысяч населения, в сезон — до 100 тысяч из-за туристов. Там несколько пятизвездочных отелей, лучшие гольф-клубы, но при этом десятки художественных галерей. Представляешь?
Я искал канцелярские товары: альбом, кисти. Захожу в магазин — он огромный, как бухарский торговый центр, но больше в разы. Там можно купить кисти, краски, материалы для мягкой скульптуры, мраморной, бронзу, печи для обжига, огромные холсты в 4 метра высотой. В городке на 20 тысяч человек — несколько художественных школ и колледжей. В каждой обычной школе есть факультативы: балет, рисование, сцена. Люди понимают, что искусство должно быть рядом с человеком.
— Дать инструменты, чтобы творить.
— Когда нет искусства, человек оскотинивается. Обычное животное, не отличается от коровы или ослика. Развитые страны поняли: чтобы человек не пошел поджигать, бомбить, на баррикады, крушить магазины и памятники, его с детства и до конца должна сопровождать возможность выливать энергию через творчество. Не хочет фотографировать — на тебе кисти. Иначе он начнет творить ерунду или непотребность.
— У нас в России говорят про творчество: «Главное, чтобы не пил».
— Абсолютно правильно. Я радуюсь, когда человек выбрал путь созидания. Фотограф — тот же художник, который не смог нарисовать, но ему хочется творить. Он видит красоту, но не может выразить ее руками на холсте. Но он ее видит. Хочет запечатлеть, оставить в памяти, показать жене, чужой жене, соседу. Он начинает фотографировать. И это прекрасно — он не пьет, не употребляет запрещенное.
О соцсетях как диалоге и языке
— Твоя страница в соцсетях — это форма высказывания. Какой у нее лейтмотив?
— Сейчас соцсети для меня — площадка говорить и слушать. Я веду очень закрытый образ жизни, остался один (дочка поступила в университет). Мне нужно с кем-то общаться. Соцсеть — мое диалоговое окно с миром. Я стараюсь оставлять вокруг приятных мне людей. А те, кто пишет агрессивные комментарии удаляю. Моя страничка — это моя комната, которую я украшаю красивыми фотографиями, рисунками, рассказиками. Зачем доказывать мне на моей же странице, что я не прав? Если есть [отличное от моего] мнение — напишите опровержение у себя.
Постить фотографии — возможность привлечь внимание. Когда ничего не постишь, страничка уходит из ленты. Я иногда публикую фото, иногда тексты, иногда рисунки с коротким пояснением. Приходят приятные люди, комментируют, спрашивают. Это диалог.
Я русскоговорящий, русскодумающий человек. Русский — мой родной язык. Общаться на улицах города с каждым днем всё труднее: меньше остается людей, с кем могу поговорить по-русски. Друзья уехали, кто-то умер. Молодежь уже чаще говорит на английском. Раньше вторым языком международного общения был русский, теперь — английский. В Фейсбуке или ВКонтакте русскоязычная среда — единственное место, где я могу говорить на родном языке.
— В Бухаре говорят на таджикском, ты знаешь узбекский, таджикский и русский. Но мыслишь на русском.
— Да, я мысленно составляю фразу на русском, потом перевожу на таджикский и говорю. Это та же работа, что у человека, переехавшего в англоязычную страну. Он говорит почти как носитель, но остается русским, белорусом, украинцем. Ему всё равно приходится переводить. То же самое со мной.
Литературное творчество, Ходжа Насреддин и неизданная книга
— Мне нравится твой стиль в соцсетях: ироничный, меланхоличный, провокационный. Он не совсем русский, больше уходит на Восток — такие байки или мелодичные баллады.
— Я тщательно выстраиваю свою страничку. Меня часто спрашивают: «Когда вы издадите книгу?» Так вот же готовая книга. Она так и называется: «Фейс-бук». Я бы с удовольствием издал ее в бумажном виде, каждый год находится человек, который говорит: «Анзор, я издаю твою книгу!» — а потом ничего. Какая-то заколдованная история.
То, что у меня на странице, — это не русская культура и не персидская, и не узбекская. Скорее бухарская. Я бы назвал это историями Ходжи Насреддина. Меня часто с ним сравнивают, хотя я его терпеть не могу — считаю вором и мошенником. Но раз сравнивают — значит, есть что-то в стиле. Еще сравнивают с Довлатовым и Зощенко. Это собрание сочинений, иллюстрированное моими фотографиями. Если отмотать с 2012 по 2026 год — это уже не одна книга, а собрание сочинений.
Об ИИ: рисует мозг, а не нейросеть
— Недавно я нашел классное увлечение — ИИ. И обожаю его. Люди не умеют им пользоваться. Я публикую картинку с текстом, люди кайфуют, лайкают, иногда возмущаются. А потом всегда находится человек, который спрашивает: «Каким ИИ вы пользуетесь?» Меня это оскорбляет. Это всё равно что спросить: «На какой фотоаппарат вы снимаете, что у вас такие хорошие снимки?» Дайте мне ваш ИИ — я сделаю в нём такую же картинку. Не ИИ рисует — мозг рисует эту картинку. Прежде чем я ее сделал, я представил ее в голове.
Я пишу промт на две страницы. Описываю: свет в комнате из окна мягкий, колорит сдержанный, терракотовый, в охристых тонах, из-за прозрачной занавески силуэт Бухары. На переднем плане мужчина в домашних тапочках — добавляю «советского времени», чтобы не нарисовал кроксы. Пишу «семейные трусы почти до колена», «ваза, узбекские чайники, отражаются в глянцевой поверхности журнального столика не выше 70 см». Надо прописывать каждую деталь. Тогда он дает реалистичную картину. А если просто «чайник на столе» — нарисует как хочет. Я общаюсь с ИИ как с человеком, и он мне дает картинку. Но творец — я. Уровень культуры, возраст, визуальный и культурный багаж. Чем ты богаче, тем богаче промт. Детали усиливают ощущение реальности.
— Ты говорил про ИИ, что неважно, каким инструментом работать. А важно ли, каким фотоаппаратом снимать?
— Важно. Снимаешь на телефон или на фотоаппарат? Для меня как для производителя изображений это две разные вещи. Я произвожу изображение тремя способами: фотоаппаратом, рисую от руки, иногда ИИ. Но многие убежали в телефон из-за трусости — чтобы не получить по шее на улице. Телефоном якобы легче снять, ты не вызываешь вопросов. Но картинка с телефона и с камеры — разные. Я не про мегапиксели, я про то, что на ней изображено. С телефоном ты видишь маленькую, камерную, тихую картинку — настольную, как тот солнечный зайчик, который появился, пока мы пили кофе. Это эстетика, свет и цвет. А с фотоаппаратом нужно бегать, охотиться, смотреть в видоискатель. Когда смотришь в видоискатель — включаются совсем другие участки мозга, как у снайпера. Телефон снимает орнаменталистику, мягкое, наблюдательное. А фотоаппарат — для многоплановой, сложной композиции. Фотолюбители должны наслаждаться процессом. Я себя отношу к продвинутым фотолюбителям. Профессионалы — свадебные фотографы, репортеры. Им кровь из носу нужно получить картинку, они могут снимать и от живота. А нам зачем это? Мы должны смотреть в видоискатель, наслаждаться моментом.
О магии кадра и чистых намерениях
— Философский вопрос: ты идешь снимать как tabula rasa, чистый лист, или у тебя в голове уже есть картинка?
— В основном фотография уже есть в голове. Я должен просто пойти и взять ее. Если я ее нахожу — подпрыгиваю, визжу как поросенок. Бывает 1–2% случайных кадров, когда вообще не думал, — а бах! — и кадр. Но он не мой, не мой стиль, но я его делаю, потому что он классный.
Важно, с какой целью ты снимаешь. Если намерения чистые, Бог сжаливается, и дает тебе картинку, о которой просишь.
— Кто приходит на твои мастер-классы и почему выбирает фотографию, а не стрельбу из лука?
— Половина хороших фотографов пришли из изобразительного искусства. Они уже знают базу: идея, композиция. Композиция — основа любого изображения. А бывает, приходит человек с улицы и говорит: «Скучно, купила фотик, хочу снимать». Такую девчонку надо учить с нуля. Не гнать. Вдруг она станет великой, как Вивьен Майер? У нее есть потребность, она пришла не из винно-водочного. Да, сначала она думает, что камера всё сделает сама. Потом понимает: не камера, не компьютер, не даже руки, а голова и сердце делают картинку. Руки — просто проводник.
Я наблюдал, как фотография помогла человеку преодолеть социофобию. Руководитель крупного предприятия 20 лет не общался с незнакомцами — только с охраной и подчиненными. Мы спустились в метро без охраны. Первый день он просто ходил, заново открывая Москву. Потом начал фотографировать. Это был психологический опыт. К сожалению, социофобия накрывает даже молодых. Они приходят в общество уже с нелюбовью, в своем коконе. Телефон и интернет — и всё. А фотография — способ пообщаться, совместить полезное с приятным.
— Ты говоришь, что телефон подходит для орнаментального видения. У тебя есть ученица, которая перешла на телефон, но ты все равно советуешь ей иногда брать мыльницу.
— Да, она чертовски талантливая, видит орнаментальную ажурную картинку. Телефон дает такую. Но когда мы попадаем в локации, где нужен фотоаппарат для многоплановой фактуры и сложной композиции, телефон не справляется. Я говорю: «Купи маленькую мыльницу, брось в косметичку. Когда будешь доставать аппарат — сможешь выбирать, чем снимать».
О Москве и предчувствии кадра
— Ты едешь в Москву в июле. Есть уже картинка, которую хочешь снять?
— Нет. Но у меня есть классная идея, и я попробую реализовать ее в Москве. Конечно, я поведу студентов по туристическим местам — я их обожаю. Они предсказуемые: Спасская башня, стены Кремля, собор Василия Блаженного. Это визуально очень насыщенная картинка. Я сделаю их красивым фоном. В голове есть штампы, но я мечтаю о своем кадре. Представьте: Красная площадь, и вдруг делегация из Конго с барабанами или киргизы ставят юрту и жарят шашлыки. Это была бы картинка о мире, дружбе, жвачке. В новостях столько огорчительного, а такая фотография принесла бы всем радость.
— Ты — человек, который притягивает события в кадр. Как будто мельчайшие частицы на молекулярном уровне начинают складываться в образы, когда ты оказываешься в нужном месте.
— Такое часто бывает. Я говорю: «Сейчас здесь проедут четыре-пять человек на осликах» — и вдруг они проезжают. Спрашивают: «Это ты их заказал?» А я отвечаю: «Вы пришли с чистыми намерениями, вот и получили».
Мастер-класс Анзора Бухарского состоится в Москве 17–19 июля 2026. Подробности на сайте мероприятия: https://abukharsky.tilda.ws.
* В интервью упоминается Facebook — продукт компании Meta, которая признана экстремистской организацией в РФ.
