Одна из главных проблем тоталитарного общества заключается в непримиримом конфликте частного и общественного. Каждый человек по мере возможностей стремится скрыть от постороннего взгляда некоторые стороны своей личной жизни, а общество прилагает гигантские усилия для того, чтобы интимная жизнь человека стала максимально доступной общественному контролю. Ибо управлять человеком, воздействуя на его личные секреты, гораздо проще, нежели навязывая ему отдаленные, и от того аморфные, идеи и цели. Сопротивляясь тотальному контролю, люди прячут свои стремления за зашторенные окна и в глубины сознания. И получается, что личной жизни в тоталитарном обществе как будто и нет, вернее, она не представлена в качестве необходимого элемента общественных отношений.
Наиболее интимная часть жизни человека - все, что в той или иной мере касается его сексуальной жизни - в тоталитарном обществе находится под наиболее жестким контролем. По-видимому, общество предполагает, что контроль над интимным обеспечивает полный контроль над личностью. И, в целом, так оно и есть. Табу, объявленное обществом на секс, отразилось, как в зеркале, во всех направлениях общественной жизн и - в идеологии, в производстве, в культуре.
В результате оказалось, что в фотоискусстве России мало отражена значительная часть жизни, и эта часть как раз и является наиболее интимной частью человеческого бытия. Не потому, что секса не было, а потому, что секс воспринимался либо в качестве неуправляемого животного начала, либо в виде чуждого идеологического влияния, недостойного рассматриваться в качестве культурного феномена и в том, и в другом случае.
А на деле, секс и в тоталитарном обществе являлся неотъемлемой частью жизни, временами становясь культурным феноменом и переходя из сферы частных отношений в сферу отношений общественных. Робкие целомудренные работы, приведенные к классическим или высочайше одобренным эталонам, изредка появлялись на выставках, демонстрируя наличие контролируемой чувственности в обществе. Эти работы носили скорее эстетический, нежели эротический характер, но и дозированная сексуальность означала общественное признание этого явления в качестве элемента культуры.
Николай Бахарев открыл в себе фотохудожника в таком обществе, которое почти не признавало частной жизни. В противовес господствующим в обществе понятиям, Бахарева не интересовала жизнь общества в целом, он видел только отдельных людей и интересовался, что происходит с ними в интимном плане. Он видел эстетику не в хитросплетении конструкций на промышленных объектах, а в переплетающихся мужских и женских телах, зрительно демонстрирующих физическое влечение друг к другу. Он понял важность сексуальных ритуалов и осознал, что они являются частью культуры. И постарался запечатлеть их многообразие.
В творчестве Бахарева причудливо перемешались социальные и сексуальные элементы. Можно даже утверждать, что социальность работ Бахарева не является первичной задачей художника. Первоначально его интересовала индивидуальная психология, большей частью его собственная. Можно вполне обоснованно допустить, что подсознательная основа творчества заключалась в намерении хотя бы зрительно обладать моделью, иным путем недоступной, безраздельно властвовать над нею в течение всего процесса съемки (сеанс работы у Бахарева длится 5-6 часов), чтобы в итоге наступившего катарсиса получился снимок, зафиксировавший психологическое состояние автора на основе уровня его культуры, выраженное посредством модели, а сама модель - психологическую разрядку в результате а) сотворчества и б) столь редкого в чересчур идеологизированном обществе чувственного внимания, проявленного художником к ее телу и ее представлениям о красоте. Личность модели при таком методе работы несущественна, ее духовность и интеллектуальность как бы опускаются. Для Бахарева модель - всего лишь исходный материал, податливый или не особенно, наличие которого необходимо, но индивидуальность - несущественна, ибо в результате работы получится психологический портрет самого Бахарева в интерьере его представлений об эстетике, искренности, сексуальности и допустимости. Иначе говоря, уровень культуры автора, а не культура общества, определяют его произведение.
В течение всего периода творчества (а это более 25 лет) эротизм был и остается неотъемлемой частью произведений Бахарева. Сознательно используя обнажение модели для того, чтобы снять наносы идеологических штампов и гнет общепринятых правил поведения, художник совместно с моделью занимаются освобождением инстинктов, уменьшая тем самым, хотя бы временно, собственную закомплексованность. Не беремся судить, для автора или для модели эротическая часть творческого процесса важнее. Вернее всего, они достигают некоего паритетного соглашения о том, что будет признано допустимым, а что должно остаться за рамками работы. Хотя автор, безусловно, злоупотребляет возможностью распоряжаться изображением чужой интимности в собственных целях. Главное же, результат не оставляет равнодушным зрителя, испытывающего на себе тот же гнет общественных ограничений в сексуальных отношениях. Искренность работ Бахарева позволяет зрителю включиться в эротические игры с автором в ходе созерцания результатов игры автора с моделью. При помощи Бахарева люди реализуются в сексуальном плане, либо демонстрируя заинтересованному зрителю собственные влечения и представления о сексе, либо воспринимая изображение сексуальных ритуалов в качестве постороннего утверждения об их допустимости. Что для многих и многих является подлинным откровением.
Бахарева в его работах чересчур много - модели кокетничают и беседуют с ним, не прочь похвастаться бельишком, собственными интимными прелестями или партнерами. Автор творит эстетическую среду для существования своих героев, формируя ее из подручных или специально припасенных предметов, он одевает и раздевает натурщиц, переворошив их скромный гардероб, а когда его недостаточно - изобретает немыслимые драпировки Бог весть из чего. Главное же - он создает образ, впоследствии воплощаемый моделью: и присущий образу налет вульгарности, и преувеличенный эротизм - это не столько среда и модель, это в основном, сам Бахарев. Если говорить о творчестве Бахарева как о документе, в буквальном смысле оно таковым не является, несмотря на обилие этнографических и социальных деталей. Документ времени и среды, создаваемый Бахаревым, однозначно субъективен. Но он и не претендует на абсолютную точность, полноту охвата, беспристрастность, наконец. Тем не менее, это документальное изображение, в том смысле, что оно объективно фиксирует уровень культуры, Бахарева или модели - не суть важно. В нем автор играет равную с моделью роль, выступая в качестве необходимого элемента сюжета изображения.
Да, работы Бахарева - это он сам. Но давайте учтем тот факт, что они создаются совместно с моделью и, хотя и предполагают преодоление сопротивления модели необычным условиям съемки, тем не менее исключают всякое насилие со стороны автора. В конце концов, именно от модели зависит, насколько откровенным станет работа. И если автор не имеет особых ограничений в части допустимого, модель разделяет далеко не все его намерения. Автор предлагает модели шаг за шагом исследовать собственную сексуальность, и на определенном уровне раскрепощения модель уже не считает для себя возможным раскрываться дальше, достигнутый уровень в данное время является для нее предельно откровенным. Поэтому изображение отражает уровень культуры модели в той же мере, в какой отражает уровень культуры автора.
Для Бахарева секс представляет собой не идеологический, а культурный феномен. Поэтому для него неприемлемы рамки, налагаемые идеологией на интимную часть человеческих отношений. Он считает допустимым абсолютно все, что люди делают по обоюдному согласию, и не признает навязываемых понятий УможноФ и УнельзяФ, сопровождаемых любыми формами общественного контроля. Более того, как художник он видит эстетику во всех формах сексуальных отношений и готов создать художественное произведение на основе каждой из них. Диапазон его творчества поистине всеобъемлющий - от исследования наивного эротического самолюбования до отношений сексуальных меньшинств, от фиксирования почти случайного соприкосновения до непосредственного участия в оргии. От целомудрия до всепоглощающей и неконтролируемой страсти - для автора все представляет художественную ценность.
Бахарев заинтересованно и внимательно наблюдает за сексуальностью других людей. Фиксируя эту часть человеческих отношений, он может эстетизировать их внешнюю сторону, выстраивая изображение в соответствии с художественными канонами. Он может аранжировать пространство, сообразуясь с собственными представлениями о красоте. Может придумать ситуацию или создать целый сценарий сексуального действа. Но он никогда не дает оценки зафиксированному им явлению. Для него нет хороших и плохих моделей, и нет УхорошегоФ и УплохогоФ секса. Автор не считает задачей художника оценивать фиксируемое событие по каким-либо иным, кроме художественных, критериев. Несмотря на активное вмешательство в события, происходящие в кадре, он остается беспристрастным и холодным наблюдателем, что придает его работам ценность документа.
Собственно говоря, то, что наблюдает Бахарев, имеют возможность видеть все. Однако лишь немногие осознают несомненную важность любого явления жизни для понимания человека и общества. Немногие видят красоту отношений, не признаваемых и не одобряемых господствующей идеологией. И еще более редко встречается художник, на протяжении целой исторической эпохи наблюдавший эротизм ограниченного городского сообщества в качестве самоценного художественного объекта. Как счастливое исключение из правил, Бахарев приподнял завесу тайны над отрицаемым явлением. Возможно, он не сделал открытий в части сексуальности местного населения но, придав их эротическим ритуалам художественную форму, объявил персональную интимную жизнь частью общечеловеческого культурного процесса.
Поместите розу в непрозрачный пакет и запечатайте. Она не утратит изысканной формы, насыщенного цвета и прекрасного аромата. Объявите секс грязным и присущим только животным, назовите его низким или незаконным - станет ли эта сфера человеческих отношений таковой в действительности?
Текст был опубликован в журналах ИМАГО (IMAGO) и Открытая политика в 1998 и 1999 годах.
