Из тумана вышла собака и снова пропала. Потом там же, где-то в белесом молоке, проявилась лошадь… Всплеск воды, скрип уключин. Лодка, которой было не преодолеть пути от Соловков до материка, отошла от берега, может, на Мыс или к ближним островам…
Лошадь сунулась головой в сено, постеленное на дно телеги, на зелёной траве вокруг сидели люди. Гармонист перебирал лады, и другие, прислушиваясь к нему, качали головами.
Фотографии Фарита Губаева, воздушные в чёрно-белом и меланхолические, звучали. В них, как и в нем самом, сочетались противоположности, что отнюдь не нарушало внутреннюю гармонию.
Фарит был… Как сложно писать в прошедшем времени о том, с кем совсем недавно строились совместные выставочные планы, а обмен стихами и фотографиями был естественным и привычным. Фарит… был… двуликим Янусом. Ему счастливо удавалось соединять в себе на протяжении всей карьеры свет и тёмное пламя, будто горевшее у самой земли, когда горячий воздух огня нет-нет да и протянет холодом глины и чего-то ещё, более древнего, платяного.
Когда-то для меня было парадоксом, как человек, сделавший прозрачные, как вуаль, снимки на Соловецких островах, вышел из комсомольской прессы и легко, когда изменились времена, снова стал частью официального фотографического мира, затянутого в корсет государственной прессы и начальственных ожиданий. Во всех мирах, где снимал Губаев, будь то тихий, дремлющий Свияжск или портреты ветеранов Великой Отечественной для альбома, который становится мемориальным изданием середины 2010-х, – везде – Фарит оставался предельно искренним, верящим в то, чем он занят: фотографией.
В его карьере была казанская страница: с середины 1970-х успешный молодой человек, выпускник журфака, как Фигаро, снимавший и для комсомольской, и для партийной прессы, умница и красавец, разбивал сердца казанских дев; на обороте – там, же в Казани – Губаев-спорщик и организатор фотографических событий фотоклуба «ТАСМА», где снимали так, как чувствовали, и показывали друг другу то, что не могло быть напечатано и выставлено за пределами клуба в те дни. Там, в «ТАСМЕ», спорили до хрипоты, там звучали слова «правда» и «искренность», которым место бывает в жизни, но в фотографии гораздо реже.
В 1980-е в Казани Губаев стал фотографом национального возрождения, культурного и политического. И дело было не только в пятой графе паспорта, где у Фарита было записано «татарин» – он таким себя чувствовал, таким был воспитан. Это не отменяло блистательного знания русской литературы и таланта очеркиста: он писал, как и говорил с безупречной стилистической интонацией и знанием русского языка, которому позавидовали бы пишущие журналисты. Фарит очень гордился своим татарским родом, своей родиной. Гордился тем, что его мама гордится успехами сына. Ему было приятно осознавать, что он оправдал её надежды. Много ли вы знаете фотографов, для которых «мама» не запись в телефонной книжке, но сыновье постоянное ощущение, дающее чувство радости? – Возможно, из детства, из её любви, он сохранил ресурс радости. И на Фарита находили тёмные тучи, и сомнения были ему знакомы, но он как будто ощущал постоянное присутствие матери, выныривал из пучины обид и веселил, подбадривал, смешил окружающих. Человек-фонтан, танцор и забияка, женолюб и поклонник талантов. А много ли вы знаете фотографов, которые бы ценили и знали талантливых художников, музыкантов, литераторов? Не по долгу службы – пошел снимать, – а потому, что они интересны.
Губаев соединял в себе бесконечный интерес к культуре и при этом был хронистом политических изменений на своей родине. Оттуда из Казани его пригласили в Москву. Это было судьбоносным и точным попаданием в нужное место в нужное время. Помимо работы для новой прессы эпохи Гласности в Москве, Фарит легко стал частью нового фотографического братства (он знал поименно и по коротким встречам и раньше Щеколдина и Семина, Рыбчинского, Лапина, но теперь в этом круге броуново движение встреч и пересечений было почти ежедневным). Фарита, как представителя казанской школы фотографии и фотоклуба «ТАСМА» и раньше печатали – и в советском журнале «Советское ФОТО», и в знаменитой книге «Changing Reality: Recent Soviet Photography» (1989), собранной в 1987–1988 году за несколько визитов в Москву блистательным фоторедактором Лией Бендавид-Вэл, умницей, выпускавшей в рабочее время в издательском отделе National Geographic красивые цветные книги фотографов-путешественников (среди которых был и Дон МакКаллин), а свободное время посвящавшая изучению, курированию и пропаганде новой фотографии из СССР.
Но в период жизни Губаева в Москве, он сам становится фоторедактором и куратором: почти целую пятилетку он руководил выставочным отделом Фотоцентра на Гоголевском бульваре – выставочного зала Союза журналистов Москвы, специально отданного фотографии. В 1994 году выходит альбом «Russian Century», для которого Губаев создает и визуальную концепцию, и работает в архивах, и отсматривает материалы авторов, и работает с текстами… В те времена выход этой книги (текст Брайана Мойнахена, издательство Random House) казался окружающим не столь значительным, как видится это событие десятилетия спустя. Тогда, листая книгу, и уже зная фотографии дореволюционной России по свежим публикациям «Огонька» и по московским выставкам, профессиональный фотографический зритель в России в большинстве своем не обращал внимание на сложность сборки, на смысловые стыки и рождение новых визуальных смыслов при сопряжении отдельных снимков между собой. Тогда зритель искал все новую и новую ещё не виданную, не опубликованную фотографию. Тогда как работа Губаева заключалась в том, чтобы собрать характерное и дать многомерное представление о своей стране в форме визуальной истории. Он был хорошими редактором. Но его знания и художественный вкус не были по достоинству оценены, for good and for bad: в важный момент становления российской прессы и изобразительных изданий не появилось ещё одного уважаемого и умелого фоторедактора, но для исторически сложного, запутанного времени остался в строю фотограф, умевший придать хаосу фотографическую форму.
От этой эпохи у Губаева осталась дружба с Лией Бендавид-Вэл, которая до последних своих публикаций о русской фотографии не переставала писать о Фарите как о значительнейшей фигуре, и в ответ – нежнейший уважительный тон фотографа при упоминании коллеги и каждый раз через океан летело: передавайте ей привет, как она?
В конце 1990-х он вернулся в Казань. Другой город, другая эпоха. И снова работа в прессе, сотрудничество с издательствами, авторские проекты, выставки. В те времена поездки между Казанью и Парижем стали привычным делом (как быстро мы привыкаем к новизне маршрутов и как, спустя годы, бывает сложно поверить, что такие времена были не сон). И среди выставок и публикаций Губаева появляются «сравнения» двух столиц, их можно было сделать ироничными, ерническими, а он клялся обоим городам в любви, был внимателен и находил элегантность в обыденном.
В его официальных биографиях перечисляются темы, важные для творчества Губаева. Он сам, будто эпатируя эпоху нового пуританства, подчеркивал, что женская портретная галерея и снимки в жанре ню – его любовь. Бегством от реальности определенно это не назовешь, но в этом строительстве собственной платоновой пещеры действительно было нечто, напоминающее поиск света в затянувшихся сумерках. В 2022 году в Казани был опубликован его альбом «Искусство присутствия». Фанат Led Zeppelin, Губаев перекинул мостик от альбома 1976 года своих любимцев к собственному opus magnum. А там, где поэтика народной музыки сливается с тяжёлыми гитарными драйвами и глухим битом, будто одновременно поворачиваются к зрителю оба лица Януса.
Если говорить о представлении о фотографе Фарите Губаеве в российской фотографической среде и за рубежом, то и тут встретятся два образа: лирик и женолюб, повлиявший на смягчение социального дискурса в документальной фотографии – в корпусе российских текстов; и харизматичный, экспрессивный не наблюдатель, но яростный свидетель времени перемен в России – в коллекциях американских музеев. Губаев умел отбирать у времени пол мгновения, перед тем, как наступит решающий миг, чтобы успеть почувствовать и вложить в свой кадр толику сопереживания. Он не самый громкий, не самый критический; даже в фотографиях митингов и политических акций, везде главные у него не лозунги, а люди, с их человеческими отношениями. Жесты, взгляды. Ощущения осознанной потери убегающих секунд жизни. Меланхолия, стоящая вглубине бодрого парада современности. Будто там, если присмотреться, не бешеная скачка событий, но зеркало, повернутое внутрь себя.
Когда-то на сабантуе, движимый фотографическим безрассудством, Губаев оказался под копытами лошади. Уже тогда он мог умереть. Или не встать снова на сломанные ноги, что предрекали ему доктора. Но у него хватило силы и любви к фотографии, чтобы встать и идти, и снимать дальше. И ещё больше сорока лет видеть и фотографировать. Сложнейшие операции на сердце – и снова – ещё чуть-чуть отпущенных ему лет, чтобы сочетать несочетаемое: так, в его поздней коллекции появились будто выпавшие из времени съёмки в городе-музее Свияжске, и совсем недавняя, ещё недораспробованная на вкус, Барселона… А ещё живопись Фарита, его сокровенная любовь-страсть, которая, как и у героя Губаева, Анри Картье-Брессона, тихо ждала возвращения фотографа многие годы.
В каждом проявлении Фарита была парадоксальная двойственность, двуязыкость, сопряжение двух культур. Губаев пережил не одну, не две, а большее число эпох, и, возможно, именно его способность легко перемещаться между полюсами реальности, опыт проживания её в измерении двух культур, а ещё его страстность и жажда жизни сделали его путешествие длиннее и важнее, чем нам сейчас кажется.
…Мальчика отвели в сторону к высоким старым деревам и он касался их стволов также, как делали старые люди, отвернувшись от эстрады, где пели про Сабантуй, и отойдя от раскинувшихся в траве, выбравшихся из города на праздник работяг, что разомлели после хмельного полудня.
