ДЖОЭЛЬ ПИТЕР УИТКИН в Галерее Гари Татинцяна

Но теперь-то мы получим его настоящего, со всеми причиндалами: трупы и пока еще нет, живые, хоть и изуродованные, в цветах, в плодах, в масках и без них, с экспрессивно почирканной или чуть подкрашенной поверхностью фото, когда Уиткин все не может остановиться, нагромождая поверх своих композиций предмет за предметом, усложняя образ слой за слоем. Он, кажется порой, мог бы с тем же успехом просто сидеть в фотошопе, делать ровно то же самое из ретрофото, из какого-нибудь Беллока, из старых порнографических открыток — плюс иллюстрации из анатомического атласа; ну иногда ходить в морг — за впечатлениями. Но он творит! Он творец! Он, можно сказать, практически священнодействует над своими снимками, украшая их так и сяк: самоценная деятельность, которая не приводит — чтобы там ни говорил нам автор, как бы ни пояснял свои жуткие аллегории — к усложнению смысла. Смысла в этом не больше, чем в делении на ноль. Ибо завороженность смертью, которую демонстрирует Уиткин, которую хочет продемонстрировать Уиткин, — это необходимый аксессуар в облике декадента, и только. Смысл его вызывающего искусства — поза. Театр самого себя. На подмостках движутся величаво Искусство, Добро, Зло, Время, Смерть, Жизнь и пр. — с большой буквы, как на котурнах; однако это всего лишь игра. В его многослойной деятельности, безудержном украшательстве можно было увидеть «боязнь пустоты» — звучит как диагноз, но, право, такая трактовка была б продуктивней, ближе к правде, чем все его разъяснения насчет своих аллегорий.
— Константин Агунович, Афиша