В последние несколько лет Герхард Рихтер серьезно изменился. Изменяться, положим, было свойственно ему всегда, Рихтера так и представляют обычно немцы: наш самый переменчивый художник, — подразумевая его способность трудиться годами в фотореализме, а затем вдруг бросить фотореализм ради насквозь противоположной фотореализму абстракции. Которую в свою очередь он бросал по прошествии лет ради инсталляционных зрелищ. А еще позже возвращался снова к живописи. Но перемена, о которой речь, серьезнее и глубже, и случилась она в самом отношении к Рихтеру: если до недавних пор это был один из самых известных немецких художников, сейчас Рихтер — один из самых известных художников в мире. То есть вообще. А мир — это совершенно другое дело, немецкий художник для мира до недавнего времени был не предмет. Для Германии, Австрии — пожалуйста: Базелиц, Рихтер, Польке, Юккер, Пенк, Раух, кто угодно, пусть только немцы имеют в виду, что это их немецкие, внутренние дела. Которые остального мира не касаются. Немецкие художники перестали быть интересными миру и истории. Память о фашистском искусстве напрочь исключила их из числа претендентов на внимание — горе побежденным! — немецкое современное искусство полагалось как такая отрыжка, что ли, американской гуманитарной помощи, еще один итог плана Маршалла, продукт переваривания американской тушенки и американского абстракционизма. Вся Европа была в сходном положении — про французов, делавших свою абстракцию, заговорили тоже ведь не сразу; немцам, понятно, было хуже всего. Если сравнивать с американскими фотореалистами, Рихтер писал — как будто с других фотографий, да и все у него другое: и приемы, и сюжеты, и смысл совсем не американский. А главное, был он раньше. Потому триумф Рихтера, случившийся в начале 2000-х, — ретроспектива в Музее современного искусства Нью-Йорка, затем ее гастроли по музеям США — это был род как бы реабилитации, не просто признание. Еще чуть раньше Рихтера случилась ретроспектива Зигмара Польке — но не такая, как у Рихтера: Польке изначально был все же похож больше на поп-арт, нежели на что-то свое, уникальное, европейское, непереводимое. Как и Польке, и даже в одной компании с ним, Рихтер тоже начинал с поп-арта. Но если американский поп-арт был увлечен тиражируемыми образами рекламы и тем, как можно эту тиражность преобразить, Рихтера увлекла другая тиражность, фотографическая. Товарную форму он поменял на фотографию с первых полос; Польке остался при всем своем разнообразии; Польке слишком весел — в реабилитации такое искусство как будто меньше нуждается; будучи вторичной переработкой образов, поп-арт в смысле первой роли всегда как-то… Короче, для реабилитации был назначен Рихтер. Художник, который ваял большие картины (то есть способен на многое), которые очень точно повторяли то, откуда они были срисованы (то есть художнику можно доверять). Теперь он самый дорогостоящий художник современности (более 9 млн у.е. за картину раннего, фотореалистического периода).
Как первейшее достоинство ретроспективы самого дорогостоящего называется участие самого Рихтера в подготовке этого представительного (вот еще одно достоинство), хоть и небольшого (и еще одно) собрания: де, он сам выбрал этот состав работ, назвал свои «точки силы», перечислил всю номенклатуру Рихтера, где есть Рихтер и ранний, и поздний, по фотографиям и абстрактный. Где к некоторому количеству живописных оригиналов из числа позднейших абстрактных вещей (их Рихтер уже не называл, а просто датировал — «26.10.96», «27.10.96», «28.10.96») присовокуплены сибахромные репродукции его хрестоматийных ранних работ — их вот так запросто, конечно, теперь не собрать: абстракция 70-х, не говоря про фотореализм 60-х, слишком дорого стоит. Это, конечно, обидно, что вместо оригиналов везут сибахромы, ведь не сибахромами-то он знаменит, не за сибахромы платят миллионы. Только что завершились петербургские гастроли этой скорее модели, нежели полноценной рихтеровской ретроспективы, где следовало довольствоваться тем, что есть, за неимением большего; московскую публику, впрочем, ждет большее. Здесь Рихтер — по идее куратора Виталия Пацюкова — получит подкрепление в виде двух десятков перетонированных фотографий конца 80-х Бориса Михайлова, классических «карточек» Льва Рубинштейна, последних аудиоинсталляций Владимира Тарасова и нового заголовка: что бы он ни значил, этот заголовок, он довольно точно описывает способ делать выставки больших художников путем несложного арифметического действия.
— Константин Агунович, Афиша