Родилась в Москве. Не посещала драм, фото, художественных кружков. Творческий пыл и чувство цвета проявлялись в далеких от искусства областях: к лилового цвета велосипеду «Ласточка» привязала коляску цвета горчицы с новорожденным братом. Коляска перевернулась. Брат выпал. Соседи доложили. Родители объяснили. Пыл остыл.
Гуляя без брата, забрела в мастерскую по изготовлению надгробий и обнаружила искусство. Проявила восхищение. Получила приглашение приходить и долбить. Вещественных доказательств творческого этапа не сохранилось. Творческий порыв помешал сосредоточиться на органической химии. Сбежала в экстернат сдавать экзамены на аттестат зрелости.
После года работы курьером в издательстве поступила в Литинститут имени Горького. По окончании осталась безработной, несмотря на все усилия знакомых и родственников. Отношения с отделами кадров складывались, как с компьютерами: работать со мной отказывались. Оказавшись неприспособленной к штатной работе, стала преподавать русский язык и литературу в ШРМ детям, неприспособленным к учебе в обычных школах. Зарабатывала внештатным сотрудничеством с «Литературной газетой», польской газетой «Tu i Teraz”, журналом «Театр», внутренними рецензиями для Комитета по делам печати, переводами книг с польского языка, переводческой работой в Союзах писателей, кинематографистов и театральных деятелей. Делала субтитры и закадровый перевод. Герои «Короткого фильма о любви» и «Короткого фильма об убийстве» Кшиштофа Кислевского все еще говорят с телеэкрана моим голосом.
В 1984 году вступила в Комитет московских драматургов. В1990 году уехала в Америку. Из-за скудости английского словарного запаса потребность в самовыражении перетекла из вербальной плоскости в визуальную. Перетекла и дремала, пока сын не подложил под новогоднюю елку кисти и краски. Потребность самовыражения, помноженная на чувство ответственности, воплотилась в рисунки, акварели и картины маслом.
Благодаря работе с натурщиками расширила словарный запас и смогла снова зарабатывать переводами. И преподавать в колледже русский и литературу теперь уже американским оболтусам.
В попытке обвести судьбу вокруг пальца устроилась на штатную работу в русскую редакцию старейшей еврейской газеты Нью-Йорка «Форвертс». Обозревала житейские, экономические, социальные, юридические и политические вопросы. Для придания достоверности собственной всеохватности реинкарнировала бабушек и дедушек, взяв их имена в качестве псевдонимов. Писать о праве за дедушку Гессена и о бизнесе за дедушку Гольдберга доверила сыну. С бабушками Бромберг и Долгиновер занялись освещением нравственных и политических сюжетов. Вникнув в предвыборные дебаты, разошлись с генеральной линией редакции. Ушла со штатной работы с чувством вины и неловкости по отношению к покойным родственникам, но верная себе. Продавать рисунки начала, прислушавшись к словам старого чернокожего американского художника Рэймонда Паркса. Мистер Паркс посмотрел на мои карандашные чайник и шляпу, вложил мне в руку кусочек угля и велел сощуриться. С тех пор распахиваю глаза только от удивления и по большей части в солнечных очках.
Замечательный польский архитектор Анджей Страхоцкий преподал мне второй урок, обратив внимание на линию соединения губ и линии нижних век в моих портретах.
Эпизодические заработки от продажи рисунков вызвали идею галереи. Открыв «Квадрат», деловых качеств в себе не открыла, посему дело бросила и улетела в Европу. Номера моих стационарных телефонов в справочниках устарели. Постоянного адреса не имею. Рисую, малюю, сочиняю, оформляю квартиры и серьезные учреждения, кочую между городами и странами с камерой подмышкой. Фотографировать училась стареньким «Зорким» — подарком великого Герца Франка. От избытка пиитета читала инструкцию к эскпонометру перед каждым нажатием на спуск. Читала бы до сих пор, если бы не изобрели фотоаппараты с автоматической настройкой.
Во мне сильна потребность поделиться, и аппарат предоставляет мне это в наилучшем и самом лаконичном виде. Я практически не кадрирую свои фотографии, разве что иногда отсекаю что-то лишнее, не сумев победить технические свойства объектива. Но кадр, как таковой, останавливает меня раньше, чем я его запечатлеваю.
Я подолгу живу одна, но если рядом люди, чтобы они меня не тяготили и не удручали, мне необходимо находиться с ними на одной волне. «Своих» я знаю, а с «чужими» мои фотографии или картины своего рода лакмусовые бумажки: если человек их «видит», есть шанс, что и за пределами визуального можно будет разговаривать на одном языке. Придуманная фотоигра – способ углубить диалог.
Поделиться можно опытом, бедой, радостью, пищей, теплом, информацией. Камера позволяет осуществить это последнее. Я – это выбор сюжета. Меня останавливает красивое, и компоненты оного практически не имеют значения. Линии, пятна, тени, отражения. Взгляд, поза, изгиб губ, поворот головы. Блеклость и яркость, упокоенность и всплеск эмоций. В моих фотографиях даже в отсутствии человека почти всегда есть его след, а нерукотворного пейзажа (за исключением неба) практически нет. Мои фотографии – работа с соавтором, который об этом не подозревает. С тем, кто бросил свой автомобиль, заколотил окно, развесил белье, набросал окурки, забыл убрать посуду, прислонил к дереву лопату и ушел, не оглядываясь, или заснул, накрывшись с головой. Мне не узнать, кто оставил мне в наследство картину, но она становится моей, потому что меня она остановила, и теперь я могу ее подарить.
Ярчайшие краски африканских платьев и, казалось бы, немыслимые для европейца сочетания цветов очень элегантны, и не теряют ни своей элегантности, ни уместности, даже перенесенные в бледный воздух северных стран. Думаю, что свойственная нам в выборе цветовой гаммы сдержанность вызвана не столько природными условиями и качеством света, сколько религией и идеологией «держания в узде» как духа, так и плоти. Возможно, именно поэтому в послереволюционную атеистическую эпоху на холсты русских художников хлынул цвет.
Цветные снимки делаю, когда вижу, что о гармонии уже позаботились мои безымянные соавторы – погода, свет и случай. Я впервые почувствовала необходимость уйти от черно-белой фотографии, оказавшись в Мексике. Мне не хватало черно-белого, чтобы поделиться. Не хватало неба и солнца. И я впустила в объектив голубой цвет.
Я выросла в монохромной серой Москве. Зеленые, желтые, голубые свежевыкрашенные дома не придают этому городу яркости. Москву делают праздничной синее небо, красное солнце и белый снег. Красные флаги. Красно-сине-белые флаги. Красно-белые флаги. Цвета, поднимающие боевой дух жителей блеклого северного полушария. Белеющий парус и синий отложной воротник. Совершенство тельняшки. Красно-синий граненый карандаш. Сине-красный резиновый мяч с белой полосой посередине. Красная шапочка. Синий троллейбус. Белые штаны Рио-де-Жанейро. Сине-белый саксонский фарфор. Кобальтовый сервиз.
Синий манит. Красный подталкивает. Белый тормозит.
Роскошь. Бунт. Покой.
Монохромный мир мне кажется естественным и удобным для жизни. Я люблю сепию и теплый пыльный серый. Дальтоники считаются несправедливо обделенными, но человек, создающий звуки, будь то музыка или стихи, черпает их внутри себя. Так же и художник носит цвета в себе, и ему легче других удается распознать их вокруг. Распознать, повторить, сотворить. Монохромный мир я бы наполняла красками, но отмеряя понемногу, с робостью и превеликой осторожностью. Единственный, кому бы я доверила раскрашивать мир – Анри Матисс…