
Беседа о фотографии философа и фотографа, в ходе которой они лишают фотографию её места в истории искусства, находят в ней зерно и, наконец, дают ей определение.
1.
Философ. Какими судьбами? Не ожидал вас увидеть тут, на выставке картинок с сомнительным авторством. Не считать же настоящим автором нейросети.
Фотограф. А мне с практической стороны очень любопытно.
– Неужто присматриваетесь?
– Скорее, хочу знать врага в лицо. Ещё год назад никто и не подозревал, что для фотографии может быть нечто худшее, чем смартфоны. Что же привлекло вас, ведь точно не красота работ?
– Они и вправду мне не по душе. Как и вам, мне интересно куда всё катится.
– В практическом смысле у меня предчувствия мрачные. С помощью ИИ начнут клепать мегатонны бестолковых фотографий. А толковые будут отбирать хлеб у фотографов.
– Мегатонн станет действительно намного больше, но не фотографий. Я бы не стал называть эти изображения фотографиями.
– Если это выглядит, как фотография, воспринимается людьми как фотография, то это и есть фотография.
– Только нельзя сказать, что эти картинки сфотографированы.
– Разве это что-то меняет?
– Как обычно, почти ничего. Попробуем определить фотографию через глагол фотографировать. Он буквально обозначает «делать фотографии». У него есть синонимы, и они отличаются в разных языках. В русском это слово «снимать». Оно появилось в те времена, когда снимали крышку с объектива, чтобы сделать снимок. Ещё говорят «щёлкнуть». В английском языке это глагол shoot – стрелять. В итальянском scattare – срабатывать, взорваться. Эти слова объединяет момент совершенного действия. Фотография и есть этот выхваченный момент из череды других.
– Но над отпечатком приходится порой трудиться очень долго, и результат будет отличаться от того, что было в реальности.
– Реальность есть на негативе или матрице на том уровне, что позволяют технологии. Дальнейшее это попытки автора привести полученное к своему замыслу. И это может быть как желание приблизиться к реальности, так и отойти от неё.
– Тогда негатив подобен натурному эскизу, с которого художник потом пишет картину.
– Художник переносит на холст то, что ему нужно и это процесс бесконечный. Фотокамера беспощадно схватывает, что видит, и на этом всё заканчивается. Фотограф все время борется с техникой и реальностью. Художник – с собой, а потом с реальностью. Фотограф говорит в прошедшем времени: я видел, у меня не получилось. У художника всё в настоящем: я видел, у меня не получается. Если фотограф «взорвался» не вовремя или не с той экспозицией, то кадр не получился. Художник может всё поправить.
– Угу, фотография это то, что сделано фотокамерой. А нейросети это живопись.
– «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что» – вот что это.
– А не пойти ли нам, кстати, на другую выставку? Она, мне кажется, даст нам повод продолжить разговор.
– Надеюсь, что там будет человеческое искусство.
2.
Фотограф. Разумеется. Но согласитесь, что нейросети могут привести к такой революции в изобразительном искусстве, которую произвело изобретение фотографии.
Философ. Это когда фотография обозначила живописи её пределы? И что не нужно писать реалистично, с воспроизведением действительности лучше справится фотоаппарат?
– Разве это не так?
– Обычно считают, что всё началось с импрессионистов, которые ушли от реализма. Причем не от реализма сюжетов, а от реализма письма. Все эти яркие цвета, нечеткость и тому подобное. А потом живопись ушла вообще в беспредметность. Так ведь? Но есть фактор Тёрнера, которым восхищались те самые импрессионисты. Он, конечно, застал фотографию, но как художник, он всё сделал до её изобретения. И он был первым импрессионистом.
– Тёрнер был одной из возможностей развития, именно туда живопись пошла благодаря французским художникам и, конечно, фотографии.
– Если бы так! Реализм никуда не делся, Ни при импрессионистах, ни во время Пикассо, ни сейчас. Тысячи художников пишут реалистичные картины несмотря ни на что. Реализм немодный, в нём не сделать карьеру. Хотя, посмотрите на русскую живопись. В XIX веке она поистине великая, и это самый настоящий реализм. А кое-где и репортажка, как вы, фотографы, говорите.
– Разве это не влияние фотографии?
– В голландской живописи жанровых сюжетов было куда больше до всякой фотографии.
И после девятнадцатого века в России были великие живописцы-реалисты. И Академия художеств учит сейчас реализму как ни в чем не бывало.
– Мы-то заповедник реализма, но в остальном мире реализм не в чести.
– Именно не в чести. Только почему-то портреты покойной Елизаветы II написаны в реалистичной манере. Одних фотографий ей не хватало. Она могла выбрать любой модный жанр живописи, но предпочла немодный. А к Глазунову иностранцы в очередь на портреты записывались. И в Академии не только наши студенты учатся, но и зарубежные. Реализм никуда с появлением фотографии не делся. Появился даже гиперреализм.
– Всё равно реализм выглядит старомодным.
– Так и живописцев хороших нет. Вы видели когда-нибудь «Маленькую улицу» Вермеера?
– Увы.
– А зря. Ни одна репродукция не передаёт очарования этой небольшой картины. Фотография же более-менее точно воспроизводится в полиграфии. У вас же есть свои книги?
– Да, и не одна.
– Вы довольны как получились фото?
– Не вполне. Но я видел книги, где, кажется, автору грех жаловаться на что-либо.
– Это потому, что визуальный язык фотографии иной чем у живописи. Он ближе к графике, но ведь искусствоведы утверждают, что фотография подвинула живопись куда-то. Не графику только, а живопись. Фотография не может отнять у живописи её язык. Но если живопись в мейнстриме становится беспредметной или «приблизительно-предметной», то высокое мастерство художнику не нужно. Одарённые живописцы пишут каляки-маляки и деградируют как мастера своего дела. Если четыреста лет назад Рембрандт и Веласкес стоили дорого, то сейчас Баския. Если цвет в репродукции Баския не совпадет с оригиналом, это не проблема, его работу и написать можно в любых других цветах.
– Рембрандт мне, признаться, и самому нравится куда больше, чем Баския. Поэтому я рад, что фотография тут не при чём.
– Верно. Живопись сама, всё сама. Но не вполне. Во второй половине XIX века стало меняться эпоха, время стало совсем иным. Живопись на это откликалась, а фотография только протоколировала это время, а откликалась по-настоящему лишь на технические усовершенствования.
3.
Философ. …так, что мы будем смотреть здесь?
Фотограф. На этой выставке фотографии, которые напечатаны альтернативными техниками.
– Знаю, знаю, это те, которые были когда-то вполне обычными.
– Плюс придумали новые и ещё приспособили графические способы печати.
– Интересно… И почему же их вспомнили, что вы думаете?
– Это ответ части фотосообщества на цифровую фотографию. На её идеальность, если хотите.
– И чем же идеальность не понравилась фотографам? Вы же всегда стремились к резкости, мелкозернистости и прочему совершенству. Плёночная технология этого добилась ещё до цифры.
– Рискну предположить, что фотографов смутила лёгкость с которой даётся совершенство на цифре. Нет, не совершенные. Правильные в плохом смысле. И этими правильными изображениями завалили всё и вся. Помните, в инстаграме были а-ля плёночные фильтры. Это была уже реакция публики на приглаженность цифры. Что стало сейчас с этой соцсетью уже другая история. Альтернативные техники это реакция вдумчивой части фотосообщества на «цифру».
– То есть, по-вашему, эта история как один из вариантов развития фотографии… А вот, смотрите. Это офорт, само изображение в основе может быть рисунком, а может быть фотографией – тут это не очевидно. Как мне понять?
– На этой выставке в основе всех работ лежит фотоснимок.
– То есть я должен поверить автору, а само изображение мне этого не скажет?
– Да, в этой работе точно не понять… Почему мы не должны верить автору?
– Дело не в авторе, а в принципе. А вот тут я не очень могу разобрать что изображено. Не скажу, что это плохо, но раз это фотография, то я должен понимать, что это храм. Неважно какой он и где находится, но только подпись помогла мне разобраться. Не будь её, я бы ушел не зная храм это или ракета перед пуском.
– Литпечать даёт непредсказуемый результат…
– То есть автор не знает заранее, что будет?
– В точности нет, но он может выбрать из нескольких отпечатков тот, что согласуется с его замыслом.
– Это как в нейросети: выбор всегда остается за автором?
– В ней картинка компилируется по запросу из слов. Здесь же в основе была фотография, есть негатив и от него, как от печки, пляшет автор.
– Пока нейросеть выигрывает, потому что храм будет похож на храм… Ладно, кажется, я что-то понял.
– Я-то понял, что вам тут не очень нравится.
– Что вы, есть вполне достойные фотографии, я бы даже сказал замечательные.
– Уф, вы меня успокоили. Так что же интересное вы нашли?
– Вещь, в общем-то, банальная. Это достоверность, документальность фотографии. Глядя на фотографию мы понимаем, что «это было»…
– О, по поводу документальности фотографы никогда не договорятся!
– Что же в этом сложного? Документ – это то, что предъявляют. Любая фотография может стать документом, а некоторые создаются для того, чтобы им быть. Давайте представим, что вы сделали снимок, где есть дом. Даже не весь, а его часть, но дом опознается. Прекрасный художественный кадр спустя какое-то время попадает на выставку. И тут его видит реставратор. Ему как раз предстоит с этим домом работать. А трещины, которую он видел воочию, на вашем снимке нет. Вы подтверждаете, что год верный, даже на соседнем кадре находите плакат с датой. Радостный реставратор убегает разбираться с собственником дома, который убеждал, что трещине лет пятьдесят. А ваша фотография уже не только произведение искусства, но и документ.
– Это слишком умозрительный пример. Не для каждой фотографии найдется свой реставратор. Где-то слышал, что фотография это доказательство того, что фотограф и объект были в одном месте в одно время.
– А неплохо сказано. Но каждой фотографии и не нужно становиться документом. Главное, что в ней это заложено. Вот эта способность доказывать, о которой вы сказали. И тем, что фотография может быть идеальным документом. Что такое документ? По сути это то, что предъявляют. Это предъявленная реальность. Фотография на паспорте это настоящая фактическая реальность. Если рядом с ней стоит ваше ФИО, то…
– Я должен соответствовать. Было дело! Однажды рано утром в аэропорту девушка на стойке внимательно так смотрит на меня, потом на паспорт. А фотография в нём старая, а вечером было немного выпито, и поспать почти не получилось…
– Убедили?
– Убедил. Видимо не я один такой в её практике.
– Вот видите. Настоящая реальность находилась в паспорте, а вы, чтобы улететь должны были ей соответствовать.
– А документальную фотографию кому предъявляют? Та, которая целый жанр.
– Обществу. Ею обычно бичуют его язвы. Написать мало – не очень достоверно. Фотография убедительнее. Можно ею потыкать в лицо общества, приговаривая: «экое ты общество бессовестное, и не стыдно тебе, как ты докатилось до жизни такой, а?»
– Зря вы так, полезное же дело.
– Кто ж спорит, но похвалить документальную фотография я вас вынудил.
– Ладно, ладно, я её и не ругал. Получается, что документальность фотографии определяется её общественной ролью.
– Да, документальная фотография активна именно в социальном плане. Но потенциал документальности заложен в каждую фотографию. Потому что фотография по своей природе достоверна.
– Но как быть с той, на которой храм? Это же фотография, а достоверности явно недостаточно. Документом ей никогда не стать.
– Это интересный вопрос. Не первый раз фотография пытается уйти от своей природы, то есть достоверности. Взять тот же пикториализм. В этом смысле альтернативные техники, которые занимаются тем же самым, не уникальны. К тому же я вижу здесь вполне реалистичные работы, достоверность которых высока. То есть и здесь пути авторов расходятся.
– Техника – это инструмент, важнее авторское видение.
– Угу, нейросети тоже инструмент.
– Вы меня теперь всегда будете попрекать этими нейросетями!
– Не ради красного словца. Вы же не можете точно знать что вам выдаст нейросеть, и тут лит-проявитель работает по своему алгоритму.
– «…и случай, бог-изобретатель!»
– Не путайте Божий дар с яичницей. Когда замысел подгоняется под результат это с натяжкой можно назвать творчеством. В нейросеть кидают запросы пока та не покажет удобоваримый результат. И в альтернативных техниках есть соблазн довериться химическому процессу, который выдаст конечный результат. Потом автор представит его как свой замысел. Вы не видите здесь сходства?
– Лишь отчасти. Химический процесс находится под контролем человека, а что происходит в нейросетях тёмный лес даже для их создателей.
– Если вы не контролируете результат, то степень контроля за процессом неважна. И когда результаты в той или иной степени случайны, то более лёгкая технология будет вытеснять более сложную. Нейросети придут за творческой фотографией, которая изгоняет из себя достоверность, заменяя её случайностью.
– Далеко не факт! Картинка из компьютера это набор пикселей, а здесь уникальная печать, бумаги, приятные глазу и на ощупь. Тактильные ощущения очень ценятся. Теми, кто понимает, конечно.
– Не могу не согласиться. Но таких людей мало, и кто им даст щупать работу? Её сначала нужно купить. На выставке работа под стеклом, и неотличима от той, которая будет распечатана на принтере.
– Всё-таки можно увидеть разницу.
– Есть такие с намётанным взглядом, они погоды не делают. Кто догадается, если не знает, что в Летнем саду стоят не мраморные оригиналы? Напиши на выставке в аннотации, что оригиналы у авторов, а тут выставлены цифровые копии, никто не усомнится.
– К сожалению, это так. Как же быть с офортами, их фотографическая достоверность также под вопросом.
– Думаю, что те изображения, которые не обладают достоверностью, можно сказать, зерном документальности, перестают быть фотографиями. Вот этот офорт – графика, сделанная на основе фотографии. А не наоборот. Хотя, конечно, бывают фотографии, напечатанные в графической технике.
– Не слишком ли вы сужаете понятие фотографии?
– Ещё бы сузить, но пока не получается.
– Меня утешает то, что как вы ни сужайте, все равно то, чем занимаюсь я, сохранит название фотографии.
– Без сомнения.