«А под маской было звёздно»
А. Блок
Как выстраивается фотография?
Когда фотография задумывается как хроника — историческая или эмоциональная — она мгновенна, случайна, непосредственна. Фотографический сюжет, некое происшествие полностью раскрыто в ней для зрителя — все составляющие снимка (свет, предметы, настроение) лежат, не таясь, в одной плоскости, как буквы на листе бумаги. Она существует как некая данность, условие — то, во что твое вмешательство возможно лишь через восприятие, через твое чуткое отношение — увидел-не увидел.
Если фотография — постановка, замысел, визуальное воплощение того, что живет, копится внутри тебя, то она многослойна как театральные декорации. Фотография становится пространством: происходящее — некая последовательность предметов, окружения, освещения — требует для своего развития глубины, в которой могли бы существовать начальная и конечная точка сюжета. Но собственно фотография случается между этими точками — как постоянное движение, нарастание ситуации.
Вся разница — в определении времени, в двух состояниях одного и того же слова — случилось и случается. Потому что хроника — это то, что ты поймал, что существовало до тебя. Постановка — это то, что ты соединил, вылепил из своего состояния, вещей, которые ты видишь или хотел бы видеть вокруг себя. Ты заставил обыденное играть другую роль — все персонажи (свет и тень, воздух, цвет, движение) оказались переставлены местами; из их неожиданного соотношения постепенно, действие за действием, начинает выстраиваться сюжет.
Такая фотография всегда в настоящем — как театральная пьеса, которая дышит и совершается на сцене. В другом времени она не может существовать, ей необходимо безграничное сейчас, некая длительность, протяженность, по окончании которой она опять бы начала проигрывать свое действие с самого начала. Видимый сюжет фотографии здесь не имеет значения — даже реминисценции начала века будут жить в настоящем, если они — театр.
Что труднее в работе — эмоциональная хроника или постановка? Первое нужно видеть, второе — осязать — чувствовать материал, из которого собираешься строить, на кончиках пальцев. Здесь требуется безграничное детское любопытство — постоянное желание прорваться сквозь видимую оболочку предмета, разобрать его и из полученных деталей сконструировать необходимое. Большинство работ, присланных со всего мира на конкурс виртуального журнала Photographer — театр, творчество, если это слово брать в буквальном смысле как творение, созидание, расстановка и собирание воедино всех задуманных элементов.
Иногда, как например в работах Анны Чибисовой, идея театральной фотографии выходит за пределы собственно искусства — поиска композиции, героя — и перемещается на используемые при печати материалы — бумагу, растворы. Свои фотографии Анна печатает на акварельной бумаге, покрывая ее эмульсией и затем вирирует. Ее фотографии («Sabine», «Венеция») — театр одного актера, монолог, отпущенный с поверхности листа.
Фотография — та же театральная маска. Маска закрывает лицо, но всегда повторяет его контуры. Также и фотография повторяет то, что нас окружает — но каждый раз присваивает нашему окружению новую роль, новую маску. Маска без актера — предмет, напоминание, возможность; с ним — она полноправный участник действия, источник его игры. Фотография немыслима без натуры, но в то же время — не точная ее копия. Она — игра в пределах выбранного тобой настоящего.
В итальянской комедии дель арте было несколько персонажей — Коломбина, Пьеро, Арлекин. У каждого из них в пьесе было свое амплуа, своя маска, от которой они не имели права отступать — Пьеро плакал, Арлекин смеялся — и свой набор средств для воплощения какого-то одного человеческого качества — костюм, слова, жесты, поступки. Жанры, применяемые в фотографии (и в других видах искусства) — натюрморт, пейзаж, портрет — чем-то похожи на такое строгое разбиение ролей. Каждый жанр — не просто внешняя форма, визуальный перечень необходимых элементов (портрет — лицо, натюрморт — вещи, пейзаж — мир, который ты видишь из окна), это характер, роль, которую ты, следуя своему состоянию, приписываешь фотографируемому объекту. Значимым является только то, как ты видишь объект.
Пейзаж — не обязательно городской или загородный вид, это ощущение растворенности, воздуха, свободы, которое можно найти среди вещей на столе, в людской толпе, во всем, что вокруг тебя. Мир один, а ролей, образов, состояний, которые он может сыграть бесконечное множество. Любой объект можно задумать и проиграть во всех возможных жанрах.
Наиболее нестандартны среди конкурсных работ фотографии в портретном жанре. Здесь внешнее сходство отступает на последний план — портрет создается через действие, через окружающие предметы. «Умывающаяся девушка» Андрея Турцевича — сноп брызг, вода, пробивающаяся сквозь пальцы. Евгений Тиняков запечатлел брата в неожиданном ракурсе — сверху и через стекло. Получилась преграда, сознательное отделение зрителя, фотографа от портретируемого — эти два мира существуют параллельно, не соприкасаясь. «Морячок» Антона Павлова — это ускользающий от тебя образ — качание туда-обратно, невозможность сфокусироваться на центральной точке кадра.
В такой театрализованной фотографии каждому действующему лицу точно отмерено и определено количество произносимых им реплик. Это некая формула, тончайшее соотношение планов, предметов, солнечных пятен. Здесь все не случайно — как в пьесе, в которой каждое слово-обращение одного актера к другому — ступенька в общей веренице повествования.
Пример подобной фотографической формулы — «Натюрморт с рисунком» Игоря Реброва. В нем есть даже дробь — диагональ света, разбивающая определенность (задний план с рядами полок) и случайность — то, что впереди — куртку, наброшенную на спинку стула. В этом делении определенности на случайность, результат которого вычислить невозможно — суть задуманного сюжета.
Но если существуют прошедшее и настоящее, то почему бы не существовать будущему, тому, что случится — некой возможности, которая способна вырасти, например, из экспериментальной фотографии — из таких работ как «Prayer», «Enraged» Анны Чибисовой, «#5», «#4» Ксении Вороновой и даже «Кнопок» Андрея Турцевича. Здесь нужно уметь видеть не только фотографу, но и зрителю, уметь доверять происходящему в кадре. Точного сценария пьесы нет, заранее сформулированных ролей тоже — это импровизация, в которой участвуют все — зритель, фотограф, объект. Здесь нет ограничения в приемах — авторы используют двойную экспозицию, компьютер, сканируют изображение.
Это, еще несбывшееся, — может быть самым счастливым из всех возможных жанров. Его еще нельзя охарактеризовать — оно только начинается. И начинается не так как обычная фотография: с натуры, с объяснимого, знакомого, а наоборот: с маски, тайны, неопределенности. Фотография становится не производным от настоящего, а тем, что его может вылепить, вырастить и переменить.