Сергей Жиркевич
«От Замогилья до Благодати»
Издательство «Икар». Руководство проектом Г. Райкова. Тираж 1000 экз. СПб, 1999. 214 с., 130 фото
***
«…что-то есть во мне от золотой рыбки, которую уже поймали, но по причине русской задумчивости о важном еще не убили…»
— Сергей Жиркевич
Последнее детище «Икара» — книга Сергея Жиркевича «От Замогилья до Благодати». Избранная форма подачи материала — смелый шаг автора, а выпуск книги в авторской редакции — мужественное решение издателя Глеба Райкова. Они — благо материал позволял, — могли пойти по любому из возможных беспроигрышных путей ее решения. Исходное сырье — личный архив автора, собранный за пятнадцать лет странствий по северо-западу России, в основном по деревням Псковской области. Но Жиркевич не ученый, он — художник-фотограф, однажды отправившийся в путь с фольклористами. Любая экспедиция ограничивалась сбором материала «по теме», а все выходящее за ее рамки оставалось за бортом. Возвращаясь в те же деревни, Жиркевич горестно застывал у могил прежних собеседников. И тогда решил отправиться в одиночное плавание — с задачей возможно полной фиксации исчезающей на глазах России — людских лиц и судеб, памяти личной и исторической, песен и заговоров. Искал и находил людей особенных — деревенских певиц и музыкантов, колдуний и странствующих от монастыря к монастырю паломников, юродивых и сельских священников, бывших узников колымских лагерей и пациентов психбольниц. Кроме фотосъемки проводил аудиофиксацию архаических магических текстов, свидетельств о явлениях в мир всевозможной сказочной нечисти, собирал монастырский фольклор (рассказы о явлениях бесов и одержимых ими).
Из всего этого можно было лихо слепить, заимствовав там-сям немножко научного сырья, сразу несколько книжек, соблюдя «канонические» типы: 1) альбом авторской фотографии; 2) «документально-историческое» повествование о том, как Сталин и Берия душили русский народ, 3) сборник рифмованных текстовок (какие-нибудь «Песни псковских славян»), 4) коммерчески обреченную на успех антологию магических заговоров и заклятий (томик в цветной целофанированной обложке с надписью «Новый русский Папюс», — варианты: «…Эккартсгаузен», «…Кастанеда») и пр.
Вызвав тень великого Карлоса, замечу, что в среде современных этнографов последние лет -дцать идут дебаты о его методе подачи результатов экспедиций и об ответственности ученого перед обществом: возможно ли впускать в мир магические тексты? где проходит грань между научным трудом и инструкцией по психотехнике магов? Не так давно психолингвистика установила, что звукоряд заклинания несет в себе психотропный заряд. В научных кругах даже бытует ругательный жаргонизм «кастанедство». Как автохтонный житель питерского андеграунда, Жиркевич в начале девяностых Кастанеду «прошел», но не принял. Главная его претензия к последнему — неразличение добра и зла, и потому невольная способность провести в мир чрез врата книжных страниц темные силы. В дневнике тех лет читаем: «Цветение карлосов в замкнутом пространстве приводит к пожару». Имея в распоряжении полные тексты черных магических заговоров, Жиркевич в книге сознательно их урезал. Зато рядом с текстами поместил лица их творивших, чем куда убедительнее Кастанеды доказал существование инобытия в бытии. (Причем волшебники живут не так и далеко — каких-нибудь четыре часа езды от Питера.)
Содержание книги — частные истории жителей северорусской глубинки, за судьбами которых виден страшный лес нашей общей судьбы. Они тяжко работают и беспробудно пьют («пьет вся семья, кроме козы»), поют и пляшут, плачут и смеются (а то «ели грустно усе время — сдурнеешь»), молятся и матюгаются («да чтоб твоя могила херами поросла и п…. накрылась!»). Историю воспринимают архаически — не разбирая дат, не счисляя лет собственной жизни. Проживя жизнь без телевизора, знают большое начальство по лубочным портретам, а потому убеждены, что Сталин выращивал в маленьком кремлевском огородике цветы, а Горбачев плавал политруком на судне. Мифологично и авторское изложение истории земли псковской — от первого на ней князя до последнего еврея. При этом рождаются очевидные аллюзии с щедринской «Историей одного города» и маркесовским романом «Сто лет одиночества». От Щедрина в «Истории города Пскова» — (р)едкая сатиричность портретов и лаконический слог, от Маркеса — призма магического реализма и трагизм любовных коллизий.
«Внешность» книги обманчива: дежавю очередного фотоальбома «По дорогам Нечерноземья». Фотографии явно доминируют над текстом в силе эмоционального удара по зрителю. На читателя смотрят лица, морды и лики — лица в основном старческие, морщинистые и беззубые, морды — полупьяно-безумные, лики — осененные благодатью и запредельные. Делать портреты старух, а не юных нимф могут себе позволить только мэтры. Заполненное стариковскими образами без разбавления издание — экстремальный коктейль a|` la Zhirkevich. Из всех изоискусств фотография (без компьютерных примочек и спцэффектов) — единственная — не только запечатлевает реальность, но и ограничена ею. Если б Жиркевич обладал еще и даром волшебника, то, как Оскар Мальвуазен у Анри Труайя, сделал бы иные портреты — душ, а не тел своих дряхлых героинь. И тогда со страниц книги смотрели бы сияющие красавицы с ясными глазами. Но нам явлена грустная правда — «души и тела [героев] когда-то разминулись в пути» и им не суждено уже встретиться…
Фотоработы этого «деревенского цикла» давно стали классикой и получили признание — призы на конкурсах и восторги прессы, легли на вечное хранение в Библиотеку Конгресса, российские музеи и частные собрания. И все же первая реакция на книгу — инстинктивное отторжение. Причиной неприятия становится главное ее достоинство — то, что автор добился эффекта присутствия своих героев в реальном мире. Читатель поневоле попадает в третье измерение книги и начинает чувствовать себя еще одним насельником ее страниц, пойманным сачком фотоаппарата. А соотнеся себя с героями — ловит подсознательный страх, родственный, по Фрейду, страху смерти: неужели я могу быть таким же — старым, беспомощным, маленьким?
Автор — христианин как историк («Христианство — религия историков», — Марк Блок), дзен-буддист как питерский семидесяти-восьмидесятник, сам себе иллюстратор и сам себе лирический герой. Современная литература ищет положительного героя днем с огнем. Бенефис Жиркевича в роли «героя» удался — «своего» в авторе с радостью опознают те, для кого понедельник по-прежнему начинается в субботу. Явно невольно автор взращивает и образ гидальго, защитника слабых. Вот Жиркевич подкармливает певиц-старушек, помогает девушкам-паломницам в дороге, идет на исповедь к отцу Николаю Залитскому, подает милостыню…
В определении жанра автор колеблется: от «хотелось, чтобы это была медитация» до — «путевые заметки», «хроника встреч». Вся книга в целом — путешествие «от» и «до». Бредешь по ней, как по саду тысячи тропок, порой уже не ведая, кто твой поводырь — автор ли, или иной рассказчик. Траектории проложены в пространстве географическом — от Замогилья до Благодати (это названия деревень, подкрепляющие ide|’e fix автора о «топонимической обреченности»), пространстве чувств (замогильная темень и благодатный свет — ее полюса), во времени — от артефактов дописьменной эры до футурологических грез.
Медитативной прозы в отечественной беллетристике будто бы не было («Москва-Петушки» Венички Ерофеева — «поэма».) Но за Жиркевичем стоит мощная небеллетристическая традиция святоотеческой литературы, книг о странствиях духа — от трудов ближневосточных первохристиан-пустынников до «Откровенных рассказов странника духовному своему отцу». Многие такие сочинения писались как анонимные, да и эта книга могла быть безавторской. («Не сама иду, меня Бог ведет…») Для христианина смертный миг — кульминация жизни. А потому достойно ли прожил ты свою жизнь, кого любил, чему служил — вопрос не праздный перед Божьим судом. Рассказывая о праведном пути и смиренном успении своих любимых героев (дед Савелий, дед Лук и другие) в форме уже не жизнеописания — жития, автор выступает свидетелем их права на бессмертие. Сам не сознавая до конца — кто он, ища себя в пути, «умным деланием» книги автор укрепляется на своей православной стезе.
Русская деревня без прикрас — зрелище и чтиво не для слабонервных. Но для истинного произведения искусства не важен предмет (не важно — о чем, важно — как). «Как» Жиркевича впечатляет. Его Россия — самодостаточная ойкумена, живущая в собственном, вневременном измерении. Эта наша Родина, даже исчезая навсегда, не бросает нас, не оставляет сиротами. Как Матерь Божья она всегда с нами: по милосердию своему не лишает надежды и обещает будущее. И если жить правильно — внимательно и осторожно вглядываясь в людские лица, в туманный лес, реку, желтый дрожащий лист, остов разрушенного храма, — она обязательно вернется, всплывет, как град Китеж той единственной летней ночью, когда зацветает папортник.
Купить книгу можно через интернет-магазин www.bolero.ru
или заказать наложенным платежом у автора sergey@novikoff.spb.ru