Наверх
Loading

© Валерий Щеколдин. Москва, 1991
© Валерий Щеколдин. Москва, 1991

Прочитав отзывы на статью, я ужаснулся и опять к своему другу поехал.

— Что же, — говорю, — ты, пьяное рыло, наделал? Ты не только Коркунова не успокоил, ты еще и других великих фотографов возмутил. Один прямо сказал, что пора прекращать этот национал-патриотический балаган, обозвав всех попутно помойкой. А другой, конкретно, назвал статью мракобесной. К счастью, за мракобесие пока не сажают, хотя, как сказать, «Пуськи»-то, однако, сидят. Хочешь, чтобы и нас как-нибудь вразумили?

Пить, ты, конечно, не бросишь, так научись, наконец, технике безопасности, научись культурно разговаривать в любом состоянии, а то останешься до скончания времен осужденным или нерукопожатным. Кстати, на сайте, кажется, намечается виртуальный еврейский погром — это, хоть по клоунски и смешно, и глупо, но многим противно. Местный «шариков» чересчур обнаглел, он и на рабочих теперь набрасывается, может быть, надо его унять?

— Шариков останется шариковым даже если вырос в музее. Когда он накинется на рабочих, то те просто разобьют его безумную голову. У рабочего человека чувство собственного достоинства лучше развито, чем у совестливого интеллигента, он не даст себя укусить паршивой собаке. Так что тревожиться нечего.

Люмпены не любят работать, эти ленивые подонки хотят жить за чужой счет. Я понимаю, что добросовестные рабочие для них являются постоянным укором, поэтому и незатейливый фотохудожник, катающийся по нашей терпеливой Родине на них злобно набрасывается, пытаясь их оскорбить и очернить; но у него ничего не выйдет, потому что честный труд унизить нельзя.

Нет ничего смешнее и противнее, невоспитанных сосунков, решивших заняться искусством. Наш Кулик — недосягаемый и в то же время притягательный пример для них, но они способны лишь на бездарную пародию, хотя и для этого у них вряд ли хватит смелости, а одной глупости мало, она самобытности не заменяет. Если нет ни совести, ни таланта, то о них нужно молить Бога, а не гневить Его, выказывая презрение людям труда.

© Валерий Щеколдин. Остров Свияжск, Татария, 1990
© Валерий Щеколдин. Остров Свияжск, Татария, 1990

— С этим ясно, но ты еще и женщин обидел, сказав, что они бездушны и бесчувственны, а они, знаешь, какие чувственные!

— Знаю, знаю. Я другого не знаю. Вот, к примеру, у замордованных жизнью русских людей проблем слишком много, аж глаза разбегаются, поэтому они их с перепугу и не решают, а просто пьют; и тогда тем для разговоров, когда они «на взводе», остается лишь две — про баб и евреев — обсуждать их им кажется легко и приятно.

А вот интересно, про что выпившие евреи на отдыхе говорят? Я не знаю, но думаю, что о своем, о русском, о бедном. Так, кажется, Гельман назвал свою выставку? Ведь все они по уши вжились в нашу культуру, в нашу душу, в нашу рашу; освоили их лучше нас — и нас, малограмотных, учат. Лучше Мандельштама о русской культуре и русской речи никто не сказал. Лучше Юрия Левитана по-русски на радио никто не выражался, а проникновеннее Исаака Левитана в русский пейзаж никто не въезжал. Про блистательных переводчиков на русский язык можно даже не упоминать, про атомных физиков — тоже. Про кино и театр лучше не заговаривать.

Я вот что с прискорбием думаю: а чему теперь мы сами можем хоть кого-нибудь научить? Вот это еще один трудный русский вопрос. На что теперь мы сами способны? Во что мы превратились? В воров и охранников? В расхитителей недр и мошенников? В то самое мещанское мурло, о котором грубо и презрительно выразился Маяковский, и о котором с тревогой и болью писал еще Герцен?

А действительно национальных проблем в мире вообще, кроме трудностей перевода, понимания и осторожного, уважительного сближения, не существует. Проблема возникает только там, где возникает любое неравенство: социальное, сексуальное, политическое или какое-нибудь еще другое, когда свободная конкуренция заменяется, как, например, было в Советском Союзе, всесильным блатом. Тогда в обществе растет недовольство, тогда милые граждане начинают сводить свои личные счеты, то есть пытаются добиться справедливости простейшим топорным способом. И тогда проливается кровь.

Среди фотографов конкуренция тоже заканчивалась иногда печально. На ВДНХ еще в советское время одного фотографа-бытовика, снимавшего там публику без лицензии, его коллеги и конкуренты утопили в фонтане «Дружбы народов». Символики в том особой не было. Национальным вопросом, насколько мне известно, они не заморачивались, их волновала лишь упущенная выгода и терзала понятная обида. Да и не были они так кровожадны. Они просто по-дружески держали его под мышки, а голову окунули в бассейн. Никто не хотел убивать, просто произошла «передержка», нередкая в фотографии. А умер он сам. От страха и несправедливости. А их все равно осудили.

© Валерий Щеколдин. Поселок Колобово, Ивановская область, 1995
© Валерий Щеколдин. Поселок Колобово, Ивановская область, 1995

Да, никто не хотел умирать, но все между тем умирали. Смерть не имеет ни стыда, ни совести, ни национальности, ни вида на жительства, но у нее на нас отличные перспективы. Если разобраться, все люди против насилия, кроме маньяков и мазохистов. И национальность тут ни при чем, даже раса не имеет большого значения.

Не бывает отпетых зловредных рас, бывают лишь вредные теории, временами овладевающие народными массами, и становящиеся непреоборимой силой. Но часто нас разделяет всего лишь непонимание: трудно понять себя, трудно понять другого, трудно понять даже фотографию. А уж, казалось бы, чего проще? Мертвый отпечаток, без грамотной подписи его хрен поймешь, а кто-то находит в нем неизведанные глубины. Другие же на него не только не смотрят, они даже плюнуть в его сторону не хотят. Как же их всех примирить?

Нет, если в фотографии гражданская война и возникнет, то лишь по причине всеобщей безграмотности, а не из-за дутых национальных различий. И полной грамотности тут достигнуть нельзя, потому что у фотографии нет языка, и не допросишь ее с пристрастием, хотя бы на полиграфе.

Все фотокритики врут, исходя из глубин своего естества, из своего потаенного мира и то, если врут искренне, по незнанию и убеждению, а не по оплаченному заказу.

Значит, верить можно только себе, ну, и, конечно, Богу. Но Бог о фотографии не высказывался, Его апостолы — тоже. Остается ждать лишь знамения: может, испепелит?

А фотографам остается лишь молиться, чтобы наставил Он их на ум. Тем более, что государственную идеологию вырабатывать у нас не хотят, и это правильно, потому что при беспредельном плюрализме и толерантности воровать как-то сподручнее.

Но воры-то, ладно, — это парни свои, социально властям очень близкие, — а близким можно много простить.

Беда, однако, в том, что в атмосфере всеобщей терпимости, кроме лояльных воров, размножаются также бунтовщики и властолюбивые черти, — а это уже прямая угроза верховной власти! Поэтому власть решила пугать их не только омоном, щитом и мечом но и православным крестом, а вместо советского Агитпропа использовать духовную мощь православия: пусть попы, мол, с чертями воюют и заодно учат народ уму разуму, а, главное, смирению христианскому; а воры пусть грабят его себе на здоровье по-прежнему.

© Валерий Щеколдин. Пушкинский праздник поэзии. Поселок Языково, Ульяновская область, 1974
© Валерий Щеколдин. Пушкинский праздник поэзии. Поселок Языково, Ульяновская область, 1974

В верхах, видимо, надеются, что все у нас скоро пойдет тишком да ладком. Так что, не пора ли фотохудожникам благочестивых попов на «цифру» снимать вместо надоевших уже голых баб?

Надо Бахареву с Чиликовым посоветовать. Ты не представляешь, каких композиций они понастроят!

А ведь православная церковь — это наше все, все, что, говорят, от нас, русских осталось. Хотя, может, в душе не осталось и этого.

Ну, хватит о грустном, чувствую, что разговор наш склоняется все-таки к бабам. До чего же глубоко они проели нам плешь! Какая неукротимая энергия в них мечется и страдает в поисках выхода! А они еще перестали рожать. Вот и носятся с кофрами, потому что кофры носить неизмеримо легче, чем ребенка вынашивать. Раньше к тридцати годам у женщины была куча детей. Я лично знал одну тридцатидвухлетнюю женщину, у которой было пятнадцать детей. Она работала на трех работах, а муж тем временем вдумчиво пил. Представляешь, какая была в ней и сила, и воля! И какие горы она бы свернула, если бы не рожала детей? В свете этого по-другому следует взглянуть на творческий дуэт Льва Толстого и Сонечки Берс. А что, если бы рожать детей пришлось Льву, а Софье писать романы? Кто бы из них достиг большей известности?

Теперь наши романистки, видимо, решили исправить эту многовековую несправедливость и безудержно гонят строчки. С фотографией та же история, только фотографиням значительно проще, не надо быть ни Львом, ни Татьяной Толстыми, чтобы давить на кнопку. Не надо и ничего понимать в фотографии, потому что в прессе существуют фоторедакторы, а в искусстве есть галеристы, которые, правда, тоже мало что понимают, но у них совсем другая задача, — они политики и торговцы. Сейчас для них благодать: из любого хлама всегда можно что-нибудь выбрать, особенно, если ты образованный человек.

Вот, я смотрю сегодня и вижу, что и на обычных дворовых помойках роются сплошь культурные люди, и что-то они там находят. Признаюсь, я не настолько культурен, и там не усматриваю ничего, но я не народ, а народ теперь что-то везде и во всем настойчиво ищет.

© Валерий Щеколдин. Ульяновск, 1978
© Валерий Щеколдин. Ульяновск, 1978

Говорят, что у каждого свой талант, надо его только открыть, а мы его, в основном, зарываем. А рыться можно и в мусоре, и в искусстве с равным успехом и удовольствием, тем более, что и в современном мусоре, и в современном искусстве общего больше, чем мнимых различий. А в пределе они любовно сливаются, как и мы спиваемся и сливаемся в беспросветной любви, в некую безличную массу. И становится, даже, непонятно кто из кого произошел: мы из мусора, или мусор из нас.

Не к месту вспомнилось, что милиционеров в народе уважительно звали «мусорами». Почему их так звали, раньше я не понимал, теперь понимаю: потому, что они возились с «человеческим мусором» и брали от него все самое лучшее, любовно снимая с каждого человека все самое ценное.

Теперь по-другому открываются нам и стихи Анны Ахматовой: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда...»

Сор рождает стихи, стихи теряются в соре — такой вот круговорот искусства в мусоре нашей эпохи. И за всем этим процессом раньше следили неподкупные «мусора» и еще какие-то непонятные «органы», а теперь скучно: никто ни за чем не следит, — и все приходит в упадок. Искусство неизбежно уходит на свалку, а свалка, с готовностью пополняет искусство: в музеях, на выставках, в пустых головах.

Да, как я уже упоминал, мозгов в головах становится меньше, мусора больше. Может человек из думающей и созидающей части природы добровольно, или под чьим-то благотворным воздействием переходит в ее безмозглую, пассивно страдающую часть? А мы тут о фотографиях... Впрочем, о чем бы мы тут ни говорили, все равно мы — сборище «пикейных жилетов», рассуждающих о том, чего они не понимают. Хотя, с другой стороны, чего же говорить и спорить об общеизвестном? Но неужели лучше молчать?

—Ты мне, даже, слова не дал сказать.

— А, ты, меня бы остановил.

— Кто-нибудь обязательно остановит. Я тебя просто заслушался и уснул — ты редкостный демагог, твой мозг работает, как кофемолка, но, вместо кофе перемалывает труху, которой набито твое подсознание.

— А, ты, подсыпал бы мне кофе в зернах.

— А где его взять? Теперь, даже, кофе заботливо перемолот, чтобы не утруждать нас ни чем, спасибо, хоть пища не пережевана. Все покупается и продается — блаженная эра всеобщего потребления. Жаль, что кончится она, по-видимому, людоедством.

***

© Валерий Щеколдин. Ленинский мемцентр, Ульяновск, 1980
© Валерий Щеколдин. Ленинский мемцентр, Ульяновск, 1980

— Я давно хотел тебя спросить, как ты относишься к известным словам Ленина, что интеллигенция — это не мозг нации, а ее говно?

— Во всяком случае, он имел право так сказать: интеллигенты ему очень мешали. Ему больше подходил ранний Горький, романтический певец голытьбы. Его люмпен Челкаш — это мечта о смелом, свободном и гордом человеке, а робкий крестьянин Гаврила показан как подлый и прижимистый кулак. Павел Власов был создан словно по ленинскому заказу, а «Песня о буревестнике» — это героическое оправдание безумств революции. Потом от этих безумств Горький горько страдал, оправдывая сразу обе свои фамилии. Да, он оказался пешкой в чьих-то руках, скорее всего это были руки судьбы.

Интеллигенты, действительно, принесли много горя народу, не только тем, что его безумно жалели, а главным образом тем, что его совершенно не понимали. Ребенка нужно не жалеть, а любить и воспитывать, не потакать его слабостям, а приучать к труду, закалять его волю. Так русский народ воспитывал «отец наш», Сталин, и, надо сказать, воспитал по-своему хорошо, хотя и очень жестоко. Не обошлось и без диких безумств, принявших всенародный характер. Социалистическому Отечеству нужен был крепкий и убежденный народ, пригодный для социализма, то есть для беззаветного труда и войны. Над этой воспитательной задачей работали все деятели советского искусства и литературы, их Сталин тоже заботливо воспитал, нацелил и хорошо прикормил. Их ошибочно считали «советской интеллигенцией» (настоящая интеллигенция сгнила в ГУЛАГе, поэтому ее, видимо, и называли «гнилой»), на самом деле они тоже были «шариковыми», но только идейным отцом у них был не уголовник, балалаечник и пьяница Чугункин, а несгибаемый коммунист Сталин. Но дурная собачья природа придавала им живость, гибкость и хваткость, и они старались держаться поближе к кормушке.

Для настоящего интеллигента характерна жертвенность. Интеллигентами были Альберт Швейцер, Януш Корчак, доктор Гааз — первыми почему-то всплывают нерусские фамилии. Образцом русского интеллигента у нас считался Чехов. На своих канонических портретах в пенсне и с бородкой он выглядит милым, добрым, не от мира сего, все понимающим и прощающим. Но за его произведениями видится фигура автора более сурового и беспощадного к человеческим недостаткам, чем мифическая фигура «железного Феликса». Миропонимание Чехова, я думаю, было ближе всего к ленинскому: он не жалел человека, он его понимал, и человек этот ему не нравился.

© Валерий Щеколдин. Москва, 1991
© Валерий Щеколдин. Москва, 1991

Образцом советского интеллигента, не запятнанного сотрудничеством с властью, считался у нас почему-то только академик Лихачев, вероятно, люди правы. Из болота, в которое мы попали, теперь даже многие советские писатели и режиссеры видятся нам подлинными интеллигентами, но это лишь говорит о глубине нашего падения. Из советского же далека вся «прогрессивная» культура девятнадцатого века виделась нам идеальной. Как же! Ведь, именно она привела нас к освободительной революции! Ведь, именно любовь к «маленькому человеку» породила ненависть к его угнетателям! И вот, оковы тяжкие пали... Но освобожденный народ вдруг оказался не милым, добрым и благодарным, а просто буйной толпой разбойников, но не добрых и сказочных, а страшно реальных.

Народную стихию пришлось жестоко обуздывать после того, как она сделала свое кровавое дело. И все это совершалось для народного блага, и здесь я ни капельки не шучу, потому что любая власть милосерднее дикого безвластия. Теперь, сам решай, что такое интеллигенция. Она даже и не говно, ведь говно никому не мешает, а интеллигенция, кажется, мешает всем, путаясь у всех под ногами.

— Какое счастье, что мы с тобой не интеллигенты и никому не мешаем, а то эти «шариковы»...

— Кстати, о Шарикове, бедняге не повезло в том, что профессор Преображенский и доктор Борменталь оказались лишенными интеллигентских предрассудков и способными остановить монстра, порожденного ими. Настоящие интеллигенты, скорее, дали бы себя безропотно сожрать Шарикову, чем покуситься на его преступный разум. И перед «швондерами» они были бессильны, так как органически не способны к внутривидовой борьбе. Они — исключения из жизненного закона, поэтому их исчезающе мало. «Шариковы» же плодятся, как крысы и сами себя постоянно грызут. Иначе, видать, пока в жизни нельзя, а как будет дальше — неясно.

© Валерий Щеколдин. Ульяновск, 1970
© Валерий Щеколдин. Ульяновск, 1970

Интеллигентность и альтруизм — очень близкие понятия. Интеллигенты не ищут собственной выгоды и кажутся даже лишенными чувства самосохранения, поэтому считаются чудаками, а на самом деле, являются жертвами и героями. Я думаю, и капитан Тушин был интеллигент, и Александр Матросов, хотя интеллектуалами их трудно назвать. Русская интеллигентность мало связана с образованностью и умом, она связана с самоотречением.

— Жаль, что мы с тобой не интеллигенты...

— Да, мы с тобой совсем другое говно. А вот Христос стал, кажется, первым известным жертвенным интеллигентом. Он дал пример, с него все и пошло. Вся эта шизофрения. В частности, раздвоение личности на бессмертную душу и бренное тело. Возникло понятие совесть, появились неоправданные надежды. Начались религиозные войны, развилось ханжество и лицемерие, цельный человек стал раскалываться, его раздирали сомнения буквально во всем, стремление к научному познанию вступало в конфликт с желанием веры, — и это предвещало его гибель. Вся наша история — это два тысячелетия балансирования на краю гибели. На этом пути были спады, подъемы, повороты, движение вспять, топтание на месте... И вот, кажется, мы летим в пропасть.

А сколько идиотов породило образование! Ведь, вся отвлеченная философия — чушь, потому что с жизнью не имеет точек соприкосновения. Религии хоть на что-то годны, а это циничное самоудовлетворение специфически организованного ума ни на что не годится. Философы хуже «шариковых», непонятно даже, кто их породил? Смятенный дух или поврежденный ум? Хотя «шариковы» тоже не сахар, с ними надо быть настороже. Их дурную энергию надо своевременно и умело расходовать. Раньше хоть были гигантские стройки, была целина, — и люди, вернувшиеся с войны, отвыкшие от труда и привыкшие к крови, сразу включались в работу, отбиравшую и время и силы. А теперь у нас много свободного времени и достаточно молодых профессионально обученных людей, чтобы устроить настоящую бойню. А главное, большое количество идиотов, которые этого хотят. Меня самого тоже иногда подмывает на глупость... Жизнь стала уж очень мерзка. Поэтому спиртное нельзя у нас ограничивать: сухой закон всегда приводил к бунту, революции и войне. Душа болит, сердце бунтует... Приходится пить, чтобы хоть голова пришла в норму.

— Совсем ты себя не жалеешь. 

© Валерий Щеколдин. Караганда, 1988
© Валерий Щеколдин. Караганда, 1988

***

Я ехал домой, вспоминал разговор и думал о «шариковых». Конечно, это люмпены, художественной богемой их не назовешь. Конечно, это дно общества. Но почему это «дно» так успешно и нагло лезет наверх, причем не только в области искусства? Ведь известно, что «подонки» всплывают на поверхность общества и даже занимают в нем видное положение лишь в переходные периоды развития, во времена переворотов. Значит, наша революция продолжается, несмотря на охватившее нас мещанство? Поэтому, видимо, «культура хама», о которой предупреждал Мережковский чуть более века назад, опять востребована и вылезла на поверхность. Почему на этот раз «грядущий хам» явился нам в образе «патриота»?

Но люди уже не хотят задумываться, им просто не хочется, и они не совсем уже люди.

<< Начало          Продолжение >>


Подпишитесь на рассылку Photographer.Ru
Новости | 28 сентября 2016
Treemedia переиздаст фотокнигу Игоря Мухина «Рожденные в СССР»
Тираж будет отпечатан по результатам кампании сбора предварительных заказов на книгу