Наверх
Loading
| Интервью

Николай Бахарев. Фотография среди «актуального» художественного творчества

Николай Бахарев рассказывает Photographer.ru о Венецианской биеннале, «актуальщиках», трудностях перевода мыслей для западного зрителя и тех, кто упорно не желает узнавать себя на его фотографиях.

Николай Бахарев
Николай Бахарев

Фотограф Николай Бахарев всегда сопротивлялся любым рамкам и ограничениям и стремился выстраивать все по-своему — и в отношениях с сообществом, и в собственном творчестве — не так, как принято и «прилично». Сегодня «революционер», чьи отношения с местными новокузнецкими коллегами и зрителями не сложились (в героях его фотографий не очень-то хочется узнавать себя самих!), выставляется в основной программе 55-й Венецианской биеннале. И продолжает организовывать все вокруг себя согласно собственному внутреннему ритму и ощущению жизни — вот и на вопросы традиционного интервью он ответил в форме то ли развернутого «эссе» о проблемах актуального искусства, то ли представив читателю некие «правила жизни от Николая Бахарева». 

Наталья Резник

Об участии в Венецианской биеннале. 

Когда мне предложили принять участие в основном проекте 55-й Венецианской биеннале, я очень условно представлял себе задачи и кураторскую концепцию этой выставки. Понятно было, что предоставленный на биеннале материал должен был отражать современное искусство, которое в основе носит проектный характер. Именно поэтому работы, отобранные фотогалереей «Гринберг» для этого события, были представлены именно в рамках проектного материала. Безусловно, эти работы можно рассматривать таким образом, но для меня, как автора, этот материал далеко выходит за рамки понятия «проект», поскольку явно превосходит и по продолжительности, и по задачам проекты западных «актуальщиков». Для меня, участие в арт-биеннале в Венеции стало неким продолжением участия в прошлогодней 14-й Международной биеннале FotoFest в Хьюстоне (2012 г.), которая полностью была посвящена русской фотографии. Пляжная тема, которая на FotoFest была только обозначена как одна из некоторых моих тем, видимо, и вызвала интерес и была воспринята как необычный и неоднозначный проект, в Венеции же она была представлена гораздо подробнее, — все семнадцать работ были именно пляжной тематики.

Западного зрителя не пронять переведёнными с русского мыслями. 

Я как фотограф-документалист воспринимаю современное искусство, представленное на биеннале в Венеции, довольно неоднозначно. Как я понимаю, существует некое разделение современного западного и российского искусства. И самое существенное различие заключается в подходе к исполнению художественного произведения, а также ориентации «на заказчика». На мой взгляд, современное искусство в западном варианте напрямую зависит от востребованности, от отбора, производимого отборщиками западных галерей, которые и формируют некий формат, под который подгоняются работы современных авторов. Тем самым, художественная значимость в рамках западного искусства переходит из области «содержания» в область «выражения», когда на первый план выходит символ, поражающий размытостью возможных трактовок, за которыми теряется всякий смысл. И, осознавая некоторые тенденции развития современного искусства, могу признаться, что оно вызывает во мне интерес лишь в те моменты, когда оно выходит за рамки, в которые его направляет автор. Ведь, если художник на что-то рассчитывает, ему нужно творить, зная менталитет предполагаемого зрителя. И когда российский автор пытается выйти на зарубежного зрителя, то сталкивается с тем, что западного зрителя не пронять переведёнными с русского мыслями — его вообще мало интересует то, что создаётся не для него (под него). Западный зритель, воспитанный на проектном характере предлагаемого искусства, не понимает и не принимает предложенный российскими авторами материал, который ориентирован на создание образа. И нашим художникам, желающим получить признание Запада, остается принимать правила игры, навязанные западным зрителем.

На нас, русских, давит диктатура уже созданного, усвоенного и подавляет в зародыше индивидуальные устремления художника. 

Если говорить о том, что сейчас происходит в российском художественном мире, то отсутствие альтернативных подходов отображения всего многообразия происходящего вокруг и вынуждает творческую личность искать иные пути самовыражения, порой самые непредвиденные. И в этих попытках найти новаторский подход, чтобы выделиться, идя по западному пути, они теряют глубину — у них не получается создать убедительный образ для подтверждения своих идей. Я ничего не имею против этого — мало ли кто что нафантазирует, я просто о готовности зрителя верить в любую «муру» (как говорит Валерий Щеколдин), лишь бы была она занятно новой, неутомительной и элементарной. И противостоять западному, старательно сконструированному культурному контексту, мы не можем; а не признавать западный подход, который не «по душе», — что может быть естественнее? На нас, русских, давит диктатура уже созданного, усвоенного и подавляет в зародыше индивидуальные устремления художника. А западный автор научился находить повод для своих произведений в самых неожиданных местах, порой вообще не связанных с какой-то ни было реальностью. Не мне судить, насколько ценны подобные произведения, но смотреть интересно, прежде всего как раз потому, что тема, иногда, превосходит самоё себя, и за изображением колеблется контекст современного искусства.


На выставке Николая Бахарева в Венеции
На выставке Николая Бахарева в Венеции

Создание — это принципиально другой способ творчества, чем производство художественного продукта. 

Сейчас не существует инстанции, которая способна была бы предъявить искусству какие-то требования, так, чтобы та прислушалась. Иногда кажется, что связи с реальностью у западных авторов вообще никакой нет, что актуальность их творчества определяется исключительно формой, степенью игривости изображения, а не способностью слышать время, которое им не интересно. Просто ремесленно-творческая игра ведь, как я понимаю, не пробуждает, а усыпляет. Нет в ней ничего, кроме самоутверждения игрока. Подавляющее большинство работ современного искусства обходится вообще без «Смысла». Среди них оказываются авторы проектов, как правило, не обременённые достаточно широкой визуальной культурой. По-видимому, они не понимают, что Создание — это принципиально другой способ творчества, чем производство художественного продукта. Они убеждаются в собственной значимости только благодаря тому, что видят своё отражение на лицах других людей. Они для него зеркало. Правда, зеркало быстро тускнеющее, поскольку способность ко вниманию у человека ограничена. 

Артефакты относятся к сфере искусства, но способ видеть — уже культура. В том, что творчество современных художников сегодня воспринимается как актуальное — особенность текущего момента в развитии подобного творчества, а не заслуга авторов. Но их работы дают отпечаток того, что происходит в мире. Пусть это — изменённое зеркало нашего подсознания, всё равно оно существует, и значит, даёт возможность прояснить мир. Нам, в некотором смысле, навязывают сам способ видеть, показывая «предметы». Так вот, артефакты относятся к сфере искусства, но способ видеть — уже культура. Сегодня для нас проблема в том, что мы не хотим видеть то, что нам показывают условные артобъекты, а нам это навязывают. Это противоречит нашей культуре, мы можем этим интересоваться, но не видим в этом большого смысла. А если я хочу видеть в чём-то смысл, то я не могу не вглядываться в то, что меня не удовлетворяет. Они же не предлагают откровений, а предлагают изменить восприятие и вместо постижения действительности забавляются нехитрой игрой красок. Ведь у художников есть ресурс вымысла, а мы, фотографы, ограничены реальностью и в результате у них выстраивается тема, где движение мысли и постановка проблем выглядят интереснее заключений.

Сегодня нам навязывают информационное содержание в творчестве, опуская эмоциональное, которое не менее важно для русского самосознания. 

У нас отсутствие визуальной и т. д. информации было заменено идеологией/традицией псевдодуховного, которое лучше не анализировать, а нужно принимать на веру... Здесь, «за соблазном самодостаточности» скрывался «болезненный комплекс культурной неполноценности». И эта на первый взгляд ущербность имела свои выгоды, которые мы научились извлекать. Есть разные культурные ценности и установки, санкционированные и одобряемые обществом, а значит, культурой. Здесь можно поставить вопрос об одной из наиболее своеобразных черт русского искусства, которой не знало, да и не могло по природе своей знать искусство Запада. Советская Россия сохранила тот тип человека, для которого материальная мотивация поведения является вторичной, вспомогательной. Это глубокая историческая традиция, которая, меняя своё внутреннее содержание, тем не менее, остаётся крайне важной. Сегодня нам навязывают информационное содержание в творчестве, сознательно опуская эмоциональное, которое не менее важно для русского самосознания. Я не мыслитель, и моё понимание жизни растворено в подробностях самой жизни. Мне проще рассказать фотоисторию — иногда подлинную, иногда придуманную, а чаще подлинную, но изменённую, — чем потом сформулировать заложенный в ней смысл. Все мы, фотографы, хотим повторить, воссоздать свою реальность, напоминая об атмосфере, в которой наша жизнь складывалась. В конечном счёте, мы получаем образ наших собственных истин, а любая выставка даёт некий компас ощущения себя по отношению к сообществу, осознания себя в сообществе.

Интимный разговор — привилегия искусства. 

К тому времени, когда я начал интересоваться творчеством, где-то в 70-е годы ХХ века, создание портретов было канонизировано. Так что мои потуги заняться отображением проживающего со мной народа в реальном пространстве, были обречены, но удача нашего поколения заключалась в том, что мы были пусть и запуганы, и скованны, но и настойчиво любопытны. Невозможность понять и совместить в своём творчестве всеобщность официоза, его лозунгов с абстрактными призывами с одной стороны и интимные переживания каждого отдельного человека с другой стороны, породило необходимость выйти за рамки общепринятой морали. Советская жизнь совмещала, казалось бы, несовместимые вещи — теснота, многолюдье, общий быт, жизнь на виду, беззастенчивая открытость и внутренняя интимная жизнь каждого в отдельности. А интимный разговор — как раз привилегия искусства. Вроде бы, со всеми вместе, а на самом деле с каждым в отдельности. Здесь действуют совсем другие законы поведения и ощущения, хотя естественная среда как бы и проверяет модели на подлинность, а фотографа на умение слушать и видеть их природу, и включать это в свой арсенал выразительного отображения.

Искусство соцреализма создавало псевдореальность, востребованную народным сознанием. 

Пробуя выплыть из океана штампов, навязываемых местной фотографической средой, опираясь на традиции общедоступного (журнал «Советское фото», чешский «Ревю Фотография», Август Зандер, Гунар Бинде, Картье Брессон, Вильгельм Михайловский и др.) я пытался преодолеть скудость собственной творческой фантазии. Я был вынужден вплотную общаться с себе подобными для самоутверждения, для того, чтобы избежать встречи с самим собой, пытаясь скрыть от себя свою пустоту. Да, ощущать себя частью какой-то общности может, вроде как, и воодушевлять, но в то же время быть опасным. На общем фоне теряется личность и возникает эффект толпы/быдла (приказали — исполняй). Из-за нежелания быть разжалованным в массу, быть самим собой, а не частью чего-то, вначале пришлось признать «потолок» своих возможностей. Но из моего признания пределов своих возможностей не следует его отрицания, хотя мне и удалось пробиться сквозь систему моих симпатий и антипатий: я увидел то, что не имел желания видеть. Ведь я думал, что в реалиях соцреализма всем движет любовь к «высокому и чистому», и нет разницы, на каком языке мы друг с другом говорим, если диалог всё равно осуществляется! 

Искусство соцреализма создавало псевдореальность, востребованную народным сознанием, и постепенно уходило в мир вымысла. Попытки прописать рецепт счастья, создать миф об идеально устроенном мире, который не осуществится никогда — это всегда было потребностью нашего народа. Иными словами, миф начинал срастаться с реальностью и вроде бы появлялся какой-то смысл. Потому что отсутствие смысла в жизни предоставляло человеку лишь возможность для выживания; и «нет ничего безрадостнее, чем мир без надежды». А здесь появляется хоть какой-то фундамент, — что есть кто-то или что-то, ради чего стоит жить...

Со времён Адама и Евы действующие лица всех историй одни и те же — это мужчина и женщина. 

У каждого своя история взаимоотношений с людьми. И когда касаешься существа этих порой причудливых контактов, само собой выходишь на большие и важные темы, а не на проекты. А со времён Адама и Евы действующие лица всех историй одни и те же — это мужчина и женщина и весь букет «Отношений»: между ними, к миру и к нам. Я считаю, что мы (Щеколдин В. П., Колосов Г. М., Сёмин В. Н., Мухин И. В., Мохорев Е., Слюсарев А. и др.) не были чужими наблюдателями того, что происходило с человеком и с нашей страной, высказав своё отношение через фотографию. И, всматриваясь в эти фото, ты осознаёшь, почему мы до сих пор «на плаву». Ведь, наше отношение было не просто констатацией происходящего, оно несло в себе эмоциональный заряд, который мог бы расшевелить и воздействовать на общество. Мы многое пережили вместе, хотя у каждого была своя жизнь.

Пережитое не всегда становится основой для общего будущего, но последующее, каким бы оно ни было, не отменяет прошлое. Через наши работы мы пытаемся передать бытийную значимость того локального пространства, в котором протекает наша собственная жизнь и жизнь тех, кто нам близок и дорог. Массив фотоархива любого автора, собственно, и свидетельствует о былом. А, значит, задаёт вопрос о его смысле, который обречен оставаться в памяти... Быстро стирается из памяти советское время и в результате реальность его отодвигается на задний план. По сути, через фотографию мы как бы возвращаем его и подтверждаем ценность нашего проживания в этом времени. Наверное, поэтому нам так важно было своими фотографиями спасти от небытия своё, особо личностное отношение, к тому времени. А размышляя о тех взаимоотношениях, которые меня всегда интересовали, выделяешь то, что для советского человека была характерна не столько индивидуальная, сколько групповая мораль. Она указывала, что должен делать и думать индивид, чтобы принадлежать группе. Отдельный человек обязан был считаться с требованиями группы, но группа могла не учитывать интересы отдельного человека. Другими словами, простой человек удерживался в группе за счёт соблюдения общепринятых правил. С интимной темой здесь тот же фокус: более полувека мы убивали в себе Эрос (волю к жизни — продолжение рода), поскольку «в СССР секса не было», — здесь мы имеем дело с особой интимностью — коллективной, есть и такая. В итоге мы получили особую сексуальность, которая была социально подконтрольна, поскольку плотское не должно было довлеть над духовным. Но об этом, как-нибудь, в другой раз...

Та правда, которую несет в себе «документ», лишенный авторского отношения, не убеждает меня как зрителя.

Сегодня нашим фотографам гораздо важнее не высказать свое отношение, а просто зафиксировать ситуацию проживания. Разумеется, как любое иносказание, фотография не адекватна жизни, несопоставима с её духовным содержанием, и, в отличие от фотографии, жизнь не исчерпывается сюжетом. Ведь в произведении убеждает не событие как таковое, а сам способ его подачи, способ видения мира. И обмануть здесь, если мы только сами не хотим обманываться, невозможно. То есть важна правда художественное (авторское), которого сложнее добиться, чем воссоздать правду действительно случившегося (для примера фильм Алексея Германа «Мой друг Иван Лапшин», который вызывает у меня доверие тем, что автор не просто смог воссоздать время на документальной основе, а оставил слепок своего проживания через передачу общей ситуации, где судьбы складывались не только из веры в будущее, а из того, что человек решает внутри себя самого). 

Та правда, которую несет в себе «документ», лишенный авторского отношения, не убеждает меня как зрителя, и равноценна репортажному очерку. А использование «языка улицы» ради подтверждения достоверности в художественном фото может прописаться лишь в качестве приёма, как инструмент выстраивания той же авторской стилистики. В конце концов, реальность можно и самому вообразить дома, а на выставку зрители приходят, чтобы получить от художника некое осмысление или хотя бы личностное отношение к происходящему. «Правду жизни» оставьте репортажному очерку и публицистике, где часто вместо «реальности» предлагается быт с претензией на обрисовку социальной ситуации, от искусства же мы ожидаем иного... 

Низовая культура — неотъемлемая часть нашей жизни. Место проживания, контекст, безусловно накладывает отпечаток на художника, и в этом плане я не исключение. Однако, в моем случае, диалог с «псевдоинтеллигенцией» г. Новокузнецка породил во мне желание найти материал, который бы показал безусловную нашу совдеповскую принадлежность. Ведь, по сути, та высокая духовность и культура, почти не присутствовавшая в нашей жизни, о которой так любят говорить наши «художники-творцы», живет только у них в головах и не имеет никакого отношения к реальности. А большинство наших художников (я говорю о местных, да и подозреваю, что и в других городах та же ситуация) видят в окружающем их народе лишь идейную составляющую, как бы лишенную естественных житейских и природных черт. Для меня же моя работа была попыткой представить нашего человека на своём месте, не закрывая глаза на ту «низовую культуру», которая является неотъемлемой частью нашей жизни. И да, такие кадры, которые я снимал в Новокузнецке, могут быть сняты и в Москве, и в любом другом городе, в силу того, что «низовая культура» присутствует везде. 

Для меня было важно, что на фото, которые отбирались для выставок, люди представляют самих себя, не пытаясь угодить кому-то, в то время как «непростые» личности, с которыми я также работал (известные люди Москвы) пытались «угадать», как они должны выглядеть. К моему сожалению, местная общественность г. Новокузнецка до сих пор никак не простит мне «опускания» их до уровня «нас всех», поэтому и приходится мне расплачиваться за это своей неблаговидной репутацией. И в результате я совершенно нежелательная личность в их творческой среде, так как для них первая реальность (фотография) со своей банальностью, воспринимаемая как упрощённая сущность — не область искусства. Не соглашаясь принимать всерьёз такое «искусство», как бы не узнавая в нем себя, хотя и соглашаясь смотреть странные «творения», они что-то поняли, в какой-то степени, после моих зарубежных выставок — но что? И в какой степени? Никто, однако, не может оценить самого себя объективно — то, чем мы кажемся себе, часто прямо противоположно тому, что мы есть в глазах других. Но в искусстве ведь действительно ничего нет, кроме индивидуального опыта художника. Важно только, чей это опыт!

Бахарев Н.С.
Новокузнецк, июль 2013г.

_________________________________________________

Фотограф Николай Бахарев представлен Гринберг Галереей.


Подпишитесь на рассылку Photographer.Ru
Новости | 29 сентября 2016
Treemedia переиздаст фотокнигу Игоря Мухина «Рожденные в СССР»
Тираж будет отпечатан по результатам кампании сбора предварительных заказов на книгу